Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет.
Под утро Христос вернется к своему одуванчиковому лугу, уступит Лонгину свой надувной матрас, положит пассатижи обратно в ящик для инструментов в полевом лазарете плотника и, велев заколовшему его центуриону хорошенько выспаться перед Страшным Судом, сам уляжется в пустующую лазаретскую акриловую ванну, по соседству с пациентом, поступившим накануне.
– Неужто вернулся? Ночь-полночь! Вот полюбуйся… Новый пациент. Прелюбопытнейший. Крайне запущенные симптомы, даже по меркам последних времен: круглосуточная лихорадка, судороги, колики, нарывы по всему телу, неутолимый голод и нестерпимый зуд, причем, со слов пациента, он был болен всем этим еще в первой жизни. К тому же черви в паху, прости Господи!
– Прощаю, – зевнет Христос, и плотник, в ужасе, вспомнит, что, наверное, нельзя уже с ним как с Альфа Омегой, и бестолочью уже не назовешь, и вообще непонятно, как к нему теперь обращаться – на ты или на вы.
– Вы тогда… это… поспите… Не беспокою. Я из-за матери только. Мать не ложилась, пока не вернулся… лись.
Одуванчики уложат желтенькие головки в зеленые ночные чепцы и свернутся калачиком, и Сын с Матерью не заметят, как заснут, впрочем, Мария все-таки успеет прикрыть голые ноги Сына своим шерстяным платком.
Засыпая в акриловой ванне на одуванчиковой поляне, Христос услышит стоны страшного пациента, корчащегося в соседней ванне, чей голос покажется Ему знакомым, и сквозь марево первого сна Он увидит грозную крепость у стены Верхнего города Иерусалима, только что построенную на Западном холме, мраморный дворец, рощи, пруды и каналы с бронзовыми фонтанами, башню, названную Мариамной в честь любимой жены Ирода, которую он казнил, не в силах вынести мысль, что она останется жить после него, и семь лет хранил ее тело в меду. Увидит Христос и спальни, каждая из которых способна разместить сто человек, и статуи из чистого золота, и сад с голубятней и портиком из белого мрамора, и самого Ирода, принимающего ванну из горячего масла отборных оливок, тщетно ища спасения от зуда и язв, поразивших все его тело, и от червей, разъедающих его срамоту. Увидит Христос, как Царь Иудейский встал, опираясь на шесть наложниц, и, задохнувшись от вони, идущей из собственной глотки, лег на мраморную скамью, обложенную шелковыми подушками. Гниющая глотка не дала ему выдохнуть, и он снова встал.
– Позовите этих, которые пришли с востока, – взревел Ирод, расчесывая язвы. – Может быть, они будут толковее, чем вчерашние врачеватели, что насоветовали мне горячее масло. Казните тех сегодня же до заката!
– Народ иудейский еще до заката забьет их камнями во славу твою, Великий Ирод, – отозвалась стража, зная, что гнев нестерпимого зуда в любой миг может стоить каждому головы, и старший стражник поспешил привести тех троих, что пришли с востока.
В сад, полный мирта, мяты и роз, посаженных в тщетной попытке заглушить царский смрад и срам, вошли трое: Мельхиор из Персии, Каспар из Индии и Балтазар из Аравии, черный, как кесарийская ночь. Все трое были в богатых одеждах, покрытых пылью дальней дороги. Поклонившись, Мельхиор сказал:
– Прикажи напоить наших верблюдов, Царь. Они хоть и верблюды, но утомились в пути, ведь мы пришли в твой город из тех земель, где восходит солнце.
– Что же вас сюда привело? – спросил Ирод, не переставая расчесывать свои раны.
– Звезда-благовестница! – воскликнул юный Каспар, и все трое почтительно склонили головы, причем Ироду показалось, что не перед ним, а перед этой звездой.
– Звезда неслась с востока в иудейскую землю, и заключили мы о рождении в Вифлееме великого царя, и примчались почтить его, – пояснил Мельхиор.
Все трое пали ниц, а чалма Балтазара мягко стукнула по мрамору портика. В бешенстве Ирод даже перестал чесаться:
– Мне вы только поклонились, а при упоминании какого-то нового царя падаете ниц? Царь Иудейский – я! А следующим царем будет мой сын!
Но, вспомнив, что заграничные волхвы – чем черт не шутит – все-таки могут избавить его от зуда, язв и гниения нутра, Ирод добавил мягче:
– Что-то вы напутали, мудрецы.
– Мы, царь, посвятили жизни свои звездословию и напутать ничего не могли. Мы знаем и точное время, и точное место рождения будущего царя, и держим путь туда, если ты напоишь наших верблюдов. А если не напоишь, мы и сами дойдем.
Забыв на минуту о своем зуде, Ирод хитро прищурился. Морщины вокруг его глаз залоснились оливковым маслом.
– Будь по-вашему. Но я не могу отпустить вас с пустыми руками. Возьмите дымчатый обсидиан, золото, ладан и смирну, поклонитесь Царю Иудейскому, а потом вернитесь и расскажите мне, где он, чтобы и я мог пойти и воздать ему почести.
Волхвы почтительно поклонились. Перья на чалме Балтазара заколыхались от движения воздуха, когда они развернулись, чтобы уйти.
– Постойте! Не лечите ли вы зуд, язвы и гниение нутра? – не выдержал Ирод.
– Мы лечим все болезни, – ответил Мельхиор. – Но твои муки – не от болезней. Это твой иудейский Бог карает тебя, царь.
Желчь вскипела в глазах Царя Иудейского:
– Что??? Что вы знаете о моем Боге, вы, солнцепоклонники?!
– Мы знаем, что, когда в твоей семье случилось горе, ты, царь, приказал убить по одному члену каждой семьи в Иудее, чтобы горе было во всех семьях. Ты боишься, что народ иудейский не будет тебя оплакивать, и поэтому заранее приказал в день твоей смерти убить всех знатных иудеев, чтобы плач по ним можно было принять за плач по тебе.
– Какому Богу это понравится! – дерзко добавил юный Каспар.
Ох, видели и звезда-благовестница, и иудейский Бог, каких сил стоило Ироду не забить наглецов в ту же минуту камнями, но он отложил это заслуженное удовольствие до следующего дня, когда волхвы вернутся раскрыть местоположение этой новой еще напасти (как будто мало ему было старых), этого несанкционированного новорожденного Царя Иудейского.
Минула ночь. Утро кровавило белый мрамор дворца, а Ирод яростно бил ни в чем не повинный мрамор своим драгоценным посохом, разбрызгивая зловонный гной, потому что стражники доложили ему, что волхвы обманули Царя: отдав ладан и обсидиан спеленутому младенцу, отправились обратно в свои восточные земли, и никто не знает теперь, где лежит в пеленах этот Царь Иудейский, и не очень понятно, какого именно младенца нужно убить.
– Тогда убейте их всех! – возопил Ирод.
Сон Матери продолжит сон Сына. Она снова увидит, как разверзались ее ложесна в хлеву, в пещере, которую им показала сердобольная вифлеемка Рахиль, сама недавно родившая мальчиков-близнецов, встретившаяся на дороге, когда Мадонна уже не могла ни идти, ни ехать верхом на осле, в пещере, где стонал от сострадания к ней муж ее, плотник Иосиф, взявший ее беременную и не пожелавший огласить, то есть опозорить ее, чтобы ее не забили камнями иудеи, способные заколоть откормленного теленка, чтобы устроить пир в честь возвращения блудного сына, но беспощадные к блуду своих дочерей.
В миг, когда младенец вышел из чрева Матери, мир воссиял, и воздух стал неподвижен; овцы, которых гнали на пастбище, встали, как вековые оливы, замер с воздетой рукой пастух, козлы, прикоснувшиеся губами к реке, не стали пить, и сама река остановилась, птицы и облака застыли в полете, и все в этот миг обратило лицо к небесам.
Иосиф же, успокоившись, вычистил ясли, кормушку для агнцев, чтобы уложить в них Ее Младенца, а потом к ним пришли волхвы и принесли золото, ладан и смирну, рубины и дымчатый обсидиан, – не очень практичные дары для живущих в пещере, но не могли же они принести в дом Царя Иудейского простой кусок хлеба, хоть он и был им нужнее, чем обсидиан.
Повивальная бабка, помогавшая в родах, растрепала всему Вифлеему, что родила непорочная дева, но сплетница Саломея ей не поверила и сказала:
– Пока не протяну пальца своего и не проверю девства ее, не поверю, что дева родила.
И ведь пришла же, не поленилась и не постыдилась, протянула палец, но тут же замерла с отсохшей рукой. Пожалела ее Мария, отмолила, вернула ей руку, но тут всем стало не до сплетен, потому что раздался над Вифлеемом первый разрывающий перепонки крик близнецов сердобольной Рахили, показавшей им путь к пещере.
Сон Христа продолжит сон Матери: Он услышит торопливое цоканье ослика, чьи уши щекотали его лицо, или, может быть, то была шерстяная тряпка, в которую он был завернут матерью, когда она, садясь на осла, крепко прижала младенца к груди, а рядом шел мамин муж Иосиф, нагруженный их нищенскими пожитками и царскими дарами волхвов, чей блеск было так интересно разглядывать: там был дымчатый черный камень, похожий на материны глаза.
Вскоре ослик процокал мимо гробницы Рахили, любимой жены пророка Иакова, единственного из пророков, кто умудрился всю ночь бороться с Богом – в прямом смысле слова, – приняв его за обыкновенного ангела и требуя ангельского благословения, и Бог, оценив такое пророческое рвение, переименовал Иакова в Израиль, что значит «боровшийся с Богом», а потом любимая жена Израиля, за которую он отработал четырнадцать лет, когда тесть подсунул ему вместо Рахили ее старшую уродливую сестру, умерла родами в окрестностях этого города, освещенного древней звездой. Христос снова услышит плач, раздающийся из ее гробницы, и вопль тысяч других Рахилей в ту ночь, когда цокающий ослик увозил их прочь от пещеры, и почувствует, как мама, глотая слезы, прижала колючее одеяло с младенцем еще ближе к своей груди и сказала мужу:
– Это голос Рахили. Они закололи ее близнецов! О-о-о! Зачем он не убил их всех?
Христос вспомнит, что он спросил тогда маму: «Что ты имеешь в виду?» – но тогда она ничего не ответила, потому что он не умел еще говорить, он ведь только родился, а теперь, привычно прочитав сны сына, Мария проснется и скажет:
– Я имела в виду сыновей самого Ирода. Он казнил трех своих собственных сыновей. Я хотела, чтобы он казнил и остальных. Тогда у него не осталось бы живых наследников, и он не боялся бы твоего рождения, и не приказал бы убить всех младенцев мужского пола до двух лет, и не стоял бы сорок дней стон надо всем Иорданом, и были бы живы близнецы Рахили…
Воспоминания Марии прервет набравшаяся новых сил тысячехвостая молния – ударит в самое сердце Центральной Спортплощадки, она вспыхнет, как бенгальская свеча, заискрит, и огонь замечется, оставляя после себя, как и бенгальские свечи, один холодный оплавленный алюминиевый порошок – и, таким образом, Спортплощадка будет стерта в порошок в прямом смысле слова.
Христос тут же встанет – причем Мадонна заметит в его движениях какую-то сдержанную торжественность – и набросит себе на плечи виссоновую судейскую мантию, неизвестно откуда появившуюся у остывшего за ночь костра.
– Это что, сынок? – тихо спросит Мадонна, с замиранием глядя на отсветы пламени со стороны Спортплощдаки. – Неужто уже Страшный Суд?
Сын только кивнет.
– Кто же будет судьей, сынок? Ты? – Мадонна схватит сына за край его виссоновой мантии.
– Память, мама. Собственная память каждого человека.
– И что же станет с недостойными?
– Они останутся здесь.
– Здесь? В АД-у? – Мадонна посмотрит сыну прямо в глаза и тут же отвернется. – Тогда я останусь с ними.
– Тебе жалко их, мама? Надо их всех простить? Вон, смотри, Нерон со своей свитой. Простим ему факелы из христиан? А этим, – Христос одним резким движением ладони, не глядя, укажет на край поляны, где в сторонке столпятся, шушукаясь, книжники и фарисеи, ехиднины порождения, злоречивые, как сплетница Саломея с отсохшей рукой. – Этим простим меня?
– Я давно всех простила в душе своей, – тихо скажет Мадонна. – А ты – весь в Отца.
– Ну, что ж. Как ты скажешь – так я и сделаю. Кто я такой, чтобы ослушаться Матери Божьей! – улыбнется Христос.
Из соседней акриловой ванны раздастся хриплое подвывание. Мадонна обернется и вдруг остолбенеет. Непонятно откуда взявшаяся в безоблачной синеве тень сразу состарит ее скорбные черты.
– Да-да-да! – проснувшийся плотник заметит смятение Мадонны и, обращаясь к Христу, станет рассказывать:
– Этот тот самый запущенный случай, о котором я вам… тебе… говорил. Очевидно, у пациента одновременно проказа, чесотка, сифилис, туберкулез, язва, рак и до кучи шитосомоз – паразиты, которые откладывают яйца в тканях. Они отложили тысячи яиц на каждый грамм его половых органов, не при матери будет сказано.
Христос, даже не бросив взгляд на воющую акриловую ванну, скажет Марии:
– Узнаешь пациента, мам?
– Ирод… – еле слышно прошепчет Мария, и ее оливковые черты побледнеют.
– Простим ему близнецов Рахили, мам? – спросит Христос.
Мария опустит глаза, похожие на принесенные волхвами дымчатые обсидианы, и промолчит, но так сверкнут обсидианы, что ответ и не будет нужен.
Тогда Христос скажет плотнику:
– Оставь его. Это неизлечимо.
– Это твой диагноз? – уточнит плотник.
– Это мой приговор.
И именно так, буднично и как бы промежду прочим, в последний день последнего года последних времен, на оплавившемся манхэттенском берегу, рядом с горой бесполезных медицинских масок, в полевом лазарете плотника огласится первый приговор Страшного Суда.