Предание твердо связывает эту традицию с именем равноапостольной Марии Магдалины, которая, по Вознесении Господнем, отправилась в Рим, где встретилась с императором Тиверием, и проповедала ему Благовестие. Утверждается, что она начала свою проповедь словами «Христос Воскрес!» и подарила монарху красное яйцо.
В те сорок дней, что Альфа Омега провел, разметавшись на сосновой лавке в лачуге Савватия, ему открылось все – и то, что он видел в своей первой, невечной жизни, и то, что, не видя, знал.
В мареве полусна он видел отрезанную голову пророка на золотом блюде, которую, танцуя, внесла в пиршественный зал гибкая отроковица и положила к ногам своей матери. Он вспомнил, что именно этот пророк, Иоанн Креститель, в местечке, по совершенной случайности называвшемся Переправой пророков, объявил пророком его самого, и переложил, таким образом, всю пророческую ответственность со своей головы на его, и, возможно, поэтому вскоре со своей головой и расстался – в прямом смысле слова.
Альфа Омега увидел, как к реке Иордан, к Переправе пророков однажды перед рассветом явилось по зову Иоанна Крестителя без числа иудеев, чтобы он смыл с их душ накопившиеся грехи. Сквозь марево воспоминаний Альфа Омега усмехнулся: как он мог когда-то поверить, что грехи смываются грязной – да хоть бы и самой чистой! – водой, но в тот день он вместе со всеми месил босыми ногами каменистую глину, стараясь не поскользнуться, чтобы не быть затоптанным тысячами таких же худых, босых ног, в бурой реке с облезлыми берегами, такой грязно-зеленой, что было странно, как это в ней не водятся крокодилы, и вдруг поймал внимательный взгляд Крестителя.
Ему стало неловко от этого взгляда, да еще на плече у него неизвестно откуда взялся голубь и никак не хотел улетать – и тут Креститель поклонился ему и сказал, что не достоин завязать тесемки его сандалий; это услышала вся толпа иудейская, и разволновалась, зная, как суров и непреклонен Креститель, словно то, что он жил в адовой Иудейской пустыне, носил одежду из верблюжьего волоса и кожаный пояс на чреслах, не пил ни виноградного, ни даже пальмового вина, питался одной саранчой и диким медом, давало ему право судить тех, кто пил, жил и одевался иначе.
И вот этот гордый, как все пророки, Креститель простер к нему, к оборванцу, руки и упал на колени в иорданскую глину – и разверзлось небо, и какой-то Голос при всех сказал ему, оборванцу:
– Ты Сын Мой возлюбленный…
А сам он ответил:
– Иду исполнить волю твою, Боже!
В другой день Альфа Омега увидел, как в воскресенье утром в пещеру, где Его похоронили, пришла заплаканная Магдалина с мазями – не решилась в субботу, хотя он и учил их, что суббота для человека, а не человек для субботы, – и, увидев, что он не умер, она не обрадовалась, а испугалась, из-под платка выбились ее золотистые кудри, и она протянула к нему руки, но он сказал ей:
– Не прикасайся ко мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему.
Через несколько дней сквозь дымку Альфа Омега увидел какой-то пергамент, а на нем рапорт императору Тиберию некоего Понтия Пилата о казни некоего Иисуса Христа. Суть рапорта сводилась к тому, что казнить Христа не следовало, поскольку он ни в чем не виноват, но так уж вышло.
Альфа Омега увидел, что пергаментный рапорт лежит на мраморном столике, прочитанный, но забытый в огромном дворце из белого камня, где тысячи знатных римлян собрались на грандиозный праздник, и сотни высоких нубийских рабов разносят блюда с запеченными в меду соловьями и языками павлина, фазаньими мозгами с драгоценным перцем, жареными спинками беременных зайчих, молоками мурены, сонями, посыпанными маком, сонями, которых сделали жирненькими, заперев в горшочке с фруктами и орехами, чтобы мясо зверька приобрело сладкий вкус и ореховый аромат. Сочились вином двурукие кубки, и низкие столики, за которыми возлежали гости в расшитых шелком туниках, ломились от яств, воспетых Апицием, автором первой в истории поваренной книги, ради которой он даже отправился в Ливию, чтобы отведать сладкой креветки, и, окончательно разорившись в этом дорогостоящем путешествии, покончил с собой, посчитав, что смерть слаще креветки и уж тем более слаще плебейской еды, которой ему теперь пришлось бы питаться.
Самые крепкие и молодые нубийцы, истекая потом, казавшимся тоже черным, тащили на вытянутых руках подносы с печеными верблюжьими горбами и целыми ланями, фаршированными дроздами, проносили их, спотыкаясь о юных танцовщиц, к ложам, где возлежали друзья императора, которых держали близко, и враги императора, которых держали еще ближе, – и те, и другие были уже так пьяны, что забывали, как зовут не то что самих себя, но даже Юпитера. Играли лиры, дрессировщики отдавали команды вышколенным леопардам, и красивейшие из рабынь, замерев, как белые статуи, держали специальные чаши с водой для умывания рук.
В полудремоте Альфа Омега увидел, как, пробираясь уверенно и бесстрашно между рабов и столов, девушка, скромно и бедно одетая, украшенная только длинными золотистыми волосами, выбившимися из-под косынки, подошла к императору и протянула ему что-то белое, круглое.
– Кто ты? – нахмурил брови Тиберий.
– Это неважно. Я принесла тебе благую весть!
– Весть? Это же яйцо.
– Не могла же я прийти в твой дворец с пустыми руками. Принесла то, что мне по карману. Но я вижу, ты так богат, что мой скромный дар смешон и дерзок.
– Да, моя империя богата. Я предпочитаю, чтобы моих овец стригли, а не сдирали с них кожу.
– А сам богат ли ты, император? – спросила девушка, и возлежащие за столами ахнули от ее самоубийственной дерзости.
Тиберий поднял брови, слишком тонкие и печальные для римлянина, но, к удивлению и друзей, и врагов, не приказал тут же схватить чужестранку.
– Богат ли я? Не было в истории мира богаче меня, хвала всем богам и Юпитеру.
– Разве не тот богат, кто может сохранить свое богатство?
– Разумеется.
– Как же ты сохранишь его в смрадной могиле, где с трудом поместятся твои кости, и раздолье будет только червям?
Темная тень легла на высокий лоб императора. Впрочем, возможно, это была просто туча, заглянувшая в портик. Но император сдержался – сам не ведая почему – и только еще бледнее стали костяшки его бледных пальцев, слишком тонких и печальных для римлянина.
– Что за весть ты мне принесла? – произнес Тиберий внезапно охрипшим голосом.
– Христос Воскрес! – воскликнула девушка, одновременно радостно и печально.
– Кто? – переспросил император. Он бы, конечно, давно прогнал чужестранку, а то приказал бы еще и всыпать ей двадцать плетей, если бы не эти чудесные золотистые волосы, выбившиеся из-под бедной косынки.
– Христос! Он воскрес! Я видела своими глазами!
– Как яйцо не может из белого стать красным, так и мертвый не может стать живым! – грозно рассмеялся Тиберий.
Возлежащие у столов расхохотались шутке императора, прыснули даже рабы – и, разумеется, зря, потому что в ту же секунду яйцо в руках Магдалины на глазах у друзей и врагов из белого стало красным.
Покраснел и сам император – от стыда ли, от изумления ли – но только он отозвал златогривую иудейку и вышел с ней в сад, под завистливое шипение друзей и врагов, и долго там гулял с ней вдоль пиний, слушая рассказы о том, кто такой Христос и как Он превращал воду в вино и накормил четырьмя рыбами четыре тысячи человек, не считая детей и женщин, как Он приказал бесам выйти из мужа и войти в стадо свиней, как Он успокоил бурю на море и воскресил сына вдовы, как Он ходил по воде и исцелил слепорожденного, плюнув ему в глаза, а главное: Он доказал, Тиберий, смертью смерть поправ, что того, чего ты страшишься, Тиберий, смерти твоей – не существует.
И тогда грозный Тиберий сделал что-то совсем уже несусветное – предложив Магдалине на дорогу целый кошель золотых денариев, от которого она отказалась, он отпустил ее с миром, даже не прикоснувшись к поразившим его вьющимся золотым волосам, выбившимся из-под тщетно пытавшейся их укрыть бедной и оттого слишком короткой косынки.
Тяжело спалось в ту ночь императору. Он вспомнил всю свою тяжкую жизнь, находя в ней даже похожее с тем, что рассказала ему о Христе Магдалина. Еще ребенком у него забрали мать, потому что в нее влюбился предыдущий император, увидев ее, беременную на шестом месяце, когда и его собственная, императорская, жена тоже была беременна. Император развелся с женой в тот же день, когда она родила ему дочь, и заставил отца Тиберия развестись с его матерью, и женился на ней через три дня после того, как она родила, а отца их заставил быть на этой свадьбе посаженым отцом.
Всхлипывая, мысленно жаловался Тиберий этой первой встречной, – а ведь и правда она была первой когда-либо встреченной им христианкой, – как император заставил его жениться на той самой дочери, рожденной императорской нелюбимой женой, хотя Тиберий давно уже был женат на любимой. Но император велел им развестись и запретил даже видеться, и пришлось Тиберию покориться и много лет терпеть измены грязной развратницы, известные всему Риму, кроме отца, и отец отвернулся от нее только тогда, когда она задумала убить его самого, а отцеубийц по римским законам зашивали в мешок с собакой, змеей и петухом и бросали в Тибр.
Но все это были мелочи, шершавости биографии. Настоящее-то отчаяние в том, что это, выходит, он, Тиберий, виноват в казни Господа – ведь Христа казнили в его империи, в его провинции, и казнь подписал его любимый наместник, его волей и его именем. А значит: Иисуса Христа прибил к кресту именно он – Тиберий Юлий Цезарь Август, проклятый во веки веков, и нести ему этот крест до скончания дней человеческих.
Проснувшись, Тиберий почувствовал лихорадку, но не стал звать ни врачевателей, ни рабынь, не стал даже умывать руки, а отправился прямиком в сенат, чтобы объявить о своем решении: назначить Христа одним из римских богов.
Но сенаторы напомнили императору, что любая кандидатура нового бога должна быть одобрена ими, сенаторами, и ими проголосована. Иисуса Христа они не проголосовали.
Все это император Тиберий никогда себе не простил и вспоминал об этом, когда, потеряв сознание, он был объявлен мертвым и сквозь обморок слышал, как чернь, узнавшая, что он умер, кричала: «Тиберия – в Тибр!» – а когда снова открыл глаза, преемник его, Калигула, в чьи планы не входило, чтобы Тиберий открывал глаза, задушил его ворохом его собственной шелковой дорогой одежды – таким образом, не позволив воскреснуть самому Тиберию.
– Я не сужу тебя… – пробормотал в этом сне Альфа Омега, и Машенька тогда услышала: – Не суди да не судим будешь.
А когда Савватий и Машенька проснулись в полночь в последнее воскресенье последнего года последних времен, Христос сидел за сосновым столом и читал засаленное и потрепанное Евангелие, то качая укоризненно головой, то чему-то посмеиваясь, будто удивляясь, что его ученики умудрились так разойтись в показаниях – хоть бы сверили прежде, чем путать людей. Именно тогда Он попросил, чтобы Ему дали поесть, и зеленая ящерка с высоты своей нетопленой печи взглянула на Него с молчаливым негодованием, и вдруг послышалось громкое блеяние, открылась прокопченная дверь, и в лачугу ввалилось обретшее потерянного пастуха овечье стадо, и тогда ящерка строго сказала Христу:
– Ваши заблудшие овцы? Получите и распишитесь!