И ты, Вифлеем-Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? Из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою.

К ночи поднимется ветер, елки зашумят, забряцают шишками, требуя справедливости: если в последние времена все рождаются заново, то почему не рождается Христос, а если он снова родился, то где же тогда Рождество Христово, пусть им вернут Рождество, а вместе с ним – смысл их, ельей, жизни; им тоже хочется, как их предкам, стоять нарядными в теплых залах, слушать треск дров в камине, и чтобы все любовались ими, хвалили, водили вокруг них хороводы и прятали под их бережливыми лапами любовь, эту сладость быти, которую каждый стремится доставить близким обернутой в праздничную упаковку – неужели люди никогда не догадывались, что елки так безропотно умирали, торопясь сбросить поседевшие иглы, предвестники скорой смерти (все как у людей), потому что елка рождается для Рождества, а если Христос не родится снова, то кому нужна такая жизнь – даже елке она не нужна.

Над сиреневой поляной багульника, над еловым бором, над болотами, припасающими воронику, Альфа Омега, прихватив подаренный Машеньке маникюрный набор, полетит к деревянному кресту, где они встретились со старцем Савватием. Здесь Альфа Омега присядет, прислонившись к кресту, и вынет из рюкзака перламутровую коробочку.

Новорожденный зеленец-тюлененок, оставшись один, пока мама ушла добывать селедку, подползет по сизым камням к Альфа Омеге, пытаясь привлечь внимание этой странной, худой, длинноногой и длинноволосой тюленихи.

Но внимание длинной тюленихи сосредоточится исключительно на маникюрном наборе. Альфа Омега достанет из плоской коробочки ржавые ножнички, пилочки и кусачки, внимательно их изучит, потрогает и выберет самую острую пилку.

Тюлененок с любопытством захлопает огромными влажными, человеческими глазами.

Альфа Омега зажмурится, еще раз на миг задумается, действительно ли стоит менять все знания человечества на то непонятное, что делает человекоподобное человеком, вспомнит ИЯ, вспомнит удобные и мгновенные ответы на любой запрос – хочешь тебе крапивную пиццу, хочешь водорослевые сашими, а если новопредставленный запамятовал, например, дату собственной предыдущей смерти – пожалуйста, ИЯ знает все, кроме того, что не положено знать: можно ли вывести моль глистами, бывает ли похмелье после олифы, нужно ли в заявке на бесплатное пришивание шланга от пылесоса к причинному месту указывать причину или только место, и, наконец, ответ на древнейший на свете вопрос, существующий столько же, сколько существует свет: как вытащить изо рта электрическую лампочку.

Вспомнив все это, Альфа Омега лишь усмехнется собственному малодушию, да и то сказать, откуда редактированному эмбриону взять много души, когда Демократия делает все для ее ампутации еще в пробирке. Мгновенно решившись, Альфа Омега уверенно вонзит пилку в центр левой ладони, аккурат туда, где искусственное «Я» соединяется с естественным. Дрогнет непрочный (хоть и первосортный) эпидермис, брызнет кровь, и Альфа Омега потратит всю свою энергию, чтобы поверить, что ему не больно, – и действительно перестанет чувствовать боль, увлеченный яростным выпиливанием искусственного я из естественного.

Вернувшаяся тюлениха всплеснет ластами и, прикрыв глаза тюлененку, укоризненно посмотрит на Альфа Омегу, мол, зачем нужны эти сцены насилия при ребенке. Альфа Омега наконец заметит мать и дитя, попытается им улыбнуться и спрячет руки за крест. Кровь будет струиться по ладоням Альфа Омеги, по бурым водорослям, покрывающим сизые камни Голгофы, но чипы как сидели прочно в его первосортном эпидермисе, так там и останутся.

Тогда он нырнет обратно в рюкзак в поисках орудия посущественнее – и вынет осиновый крест Савватия. Острым концом он ударит в самый центр чипа, и тот вылетит с жутким свистом, удаленный без следа, как гнилой и опасный зуб. Так же вылетит и второй.

Кровь хлынет на сизые валуны. Теряя сознание, Альфа Омега увидит в предрассветном небе угасающую звезду и освещенный этой звездой древний город, и откуда-то он будет знать, что на одном языке этот город называется домом мяса, на другом – домом хлеба, а на третьем – плодов, и это как нельзя лучше объясняет библейские путаницы, о которых говорила ящерица Жиж, и что вовсе это не путаницы, а типичная безалаберность переводчиков.

Откуда-то он будет знать, что именно в этом городе, Вифлееме, родился царь Давид, отец Соломона, Царя Израильского, о котором говорил Савватий, и увидит Первый Храм, построенный Соломоном на той самой горе, куда Авраам вел безропотного Исаака, первенца своего, рожденного девяностолетней женой его Сарой, чтобы заколоть его, как ягненка, по требованию Господа, но оказалось, что требование было понарошку, просто проверка связи, так сказать, – неослабевающей связи с Господом.

– Чем тебя одарить? – вдруг услышит Альфа Омега и тут же поймет, что спрашивают не его, а Соломона.

– Не надо мне почестей и богатств, дай мне мудрость! – воскликнет Царь Соломон, и откуда-то Альфа Омега вспомнит, что за этот ответ Господь одарил Соломона и почестями, и мудростью, и богатством, и увидит, как открываются триста щитов из кованого золота – ворота дворца с колоннами из ливанского кедра, окруженного стойлами для четырех тысяч колесниц, – увидит, как веером распахивают хвосты белоснежные павлины, кричат постриженные обезьяны и во дворец входит красавица, одетая как царица, прибывшая из земли, чей прах ценнее золота, где серебро выбрасывают, как мусор, и все деревья посажены еще в первые дни творения и до сих пор орошаются исключительно эдемскими водами.

Альфа Омега восхищенно проследит, как красавица подходит к престолу из слоновой кости с шестью ступенями из чистого золота и двенадцатью львами, на котором разлегся, еле заметно улыбаясь, черноволосый царь с мраморной кожей, в широких одеждах из королевского пурпура, красивее которого не видел Израиль, но поблекли павлины и притихли обезьяны, когда гостья, взмахнув ресницами, подобными черным клинкам, небрежно спросила царя:

– Ты посылал ко мне удода?

– Удода? Возможно.

– Что значит «возможно», если я вышла поклониться солнцу, и вдруг черная стая закрыла его от меня, и моя страна, прекраснее которой нет и не было ничего на земле, погрузилась в ночь, и я разорвала одежды на теле своем, – на этих словах царь беззастенчиво уставился на тело красавицы, представив, как оно выглядит в разорванных одеждах. – А потом мне на руку слетел мерзкий удод вот с этой запиской. Прочитать тебе или ты помнишь?

– Не помню.

– «От меня, царя Соломона. Мир тебе и вельможам твоим! Ведомо тебе, что Господь царем-властелином поставил меня над зверями полевыми, над птицами небесными, над оборотнями и дьяволицами…» – красавица грозно взмахнула клинками ресниц и взглянула на Соломона. – Это ты меня имел в виду?

Соломон усмехнулся:

– Возможно.

– «…все цари полуночи и полудня приходят на поклон ко мне, – продолжила читать красавица. – Придешь и ты, по доброй воле, и приму я тебя, царица, с почетом, а не придешь – так мои всадники и колесницы затопчут людей твоих в их жилищах, растерзают в поле, и птицы небесные склюют мясо с костей ваших». И это ты, царь, называешь «по доброй воле»???

Соломон рассмеялся:

– Ведь ты пришла сама. Разве кто-то привел тебя силой? Долго, правда, добиралась.

– Долго? Три года – это, по-твоему, долго? Обычно от нас до Израиля семь лет!

– Далеко же ты забралась, царица.

– Я? Я забралась? Я живу в центре мира, над мною восходит солнце!

– А надо мной – садится. Мы и дальше будем продолжать в таком тоне?

– Я привезла тебе по десять кораблей кипариса, жемчуга, пряностей и благовоний. Прикажи разгрузить, и я отправлюсь домой. И вообще, если бы ты не был царем Соломоном, я бы не приехала.

– Если бы ты не была царицей Савской, я бы не послал за тобой удода.

– Удод тут ни при чем.

– Я догадываюсь. Разве может испуг заставить красавицу проделать путь в три года? Красавица ценит время. У нее его меньше, чем у других. Тебя привела не моя шуточная записка, а твое собственное любопытство.

– Возможно, – дерзкая царица передразнила царя. – Мне говорили, что ты мудрейший среди людей. Было интересно проверить.

– Ну, что же. Проверяй, – Соломон разлегся на престоле из слоновой кости, подтянув шитую драгоценными камнями пурпурную накидку. Заметив взгляд царицы, скользнувший по его одеянию, он зевнул: – Нравится цвет? Это пурпур. Его добывают из желез моллюска, живущего на дне Средиземного моря – на одну меру, достаточную, чтобы окрасить вот эту мою накидку, ушло 120 000 моллюсков и дюжина жизней ныряльщиков. А впрочем, все это суета сует и томление духа, и нет от них пользы под солнцем, – Соломон украдкой взглянул проверить, какое впечатление его слова произвели на царицу.

– Загадка первая, – сказала царица, очевидно, не заинтересовавшись ни жизнью моллюсков, ни жизнью ныряльщиков. – Что это – семь выходят, а девять заходят, двое наливают, а один пьет?

– Семь – это дни женской ежемесячной нечистоты, девять – месяцы беременности. Наливают двое грудей, а пьет один младенец, – лениво ответил царь Соломон.

– Хорошо же. А что за ограда с десятью дверьми. Когда одни открыты, другие девять заперты, а когда открываются девять, закрывается одна?

– У ребенка, который еще во чреве, десять отверстий в теле: уши, рот, и так далее – не заставляй меня перечислять, царица, мне и так уже скучно. Открытое отверстие одно – пуповина. Когда ребенок выходит из чрева, пуповина закрывается, зато открываются другие девять. Таким образом, ограда – это женское лоно. Мне кажется, или ты специально искушаешь меня такими вопросами?

Царица сверкнула клинками и кивнула на видневшуюся между колоннами крышу соседнего дворца, едва ли уступавшего сиянием дворцу самого Соломона, где проходила беседа.

– Это дворец твоей жены?

– Возможно.

– Любимой жены?

– Она дочь фараона. Я женился, чтобы помирить Израиль с Египтом. Не мог же я поселить дочь фараона в гареме, – Соломон усмехнулся с видимым удовольствием. – А ты ревнива, царица.

– С чего бы мне тебя ревновать? Пока что я не наложница, и дворцов у меня пока что своих достаточно.

– Пока что.

– Неужели ты, царь, возьмешь меня силой?

– Нет. Ты возляжешь со мной по доброй воле.

– Так же, как я сюда пришла? – расхохоталась царица.

– Возможно. Давай договоримся. Я не возьму тебя силой, а ты не возьмешь ничего из моего имущества.

– Из твоего имущества? Неужели ты думаешь, Соломон, что царица земли, чей прах дороже золота, позарится на твоих облезлых павлинов и деревянные колонны? – гордая царица щелкнула пальцами, и на этот звук тут же явилась ее свита: тысяча отроков и девушек, все одинакового роста и телосложения, одинаково одетые сплошь в пурпурные ткани.

– Полюбуйся на моих рабов. Все они рождены в одном и том же году и месяце, в один и тот же день и час. Так богата моя земля! А что до пурпура, которым ты не удержался похвастаться, царь, – у нас, как видишь, его носят рабы.

Мраморная кожа царя покрылась пурпуром негодования, но мудрость, подаренная ему Господом вместе с почестями и богатством, позволила ему удержать свой гнев.

– Ты меня позабавила, – усмехнулся царь. – Я могу предложить тебе разделить со мной трапезу?

Соломон не успел еще щелкнуть пальцами, как могучие эфиопы внесли столики с едой, позволенной иудею в субботу, и расставили их среди пышных ковров. Соломон приказал прогнать крикливых обезьян и павлинов и долго угощал царицу Савскую солеными жареными семенами и орехами, оливками, засоленными с перцем и чесноком, соленым сыром с горькими травами, соленой рыбой, из которой были предусмотрительно вынуты кости, поскольку никто не может в субботу утруждать себя отделением мяса от костей, и даже финики в конце трапезы были солеными. Каждый раз царь собственноручно накладывал угощение на золотую тарелку царицы, приговаривая: «Суббота без рыбы – все равно что царь без царства», – но ни разу не протянул ей кубка. Когда, после седьмого соленого блюда, царица потянулась за водой, царь подождал, пока она опустошит золотой кубок, подаренный ему каким-то второстепенным халдеем, поднял и без того высокую черную бровь и сказал:

– Ты обещала не брать ничего из моего имущества. Но ты только что выпила мою воду.

– Ты же сам пригласил меня на трапезу! – возмутилась царица, еще отказываясь верить в коварство царя.

– Я предложил тебе есть. Пить я тебе не предлагал.

После чего Соломон бросил кубок на хрустальный пол, и на этот условный знак тут же явились четыре могучих эфиопа с носилками, украшенными золотыми локотниками. Соломон откинул пурпурный полог, разлегся в носилках и жестом потребовал, чтобы царица проследовала за ним.

Альфа Омега увидит, как красавица взобралась на носилки, как ее безупречное тело исчезло в их чреве, убранном со всей любовью, на которую способны дщери иерусалимские, как хрустальный пол отразил стройную ногу царицы, и, к ужасу Альфа Омеги, эта нога оказалась покрытой густыми, длинными, черными волосами, как у козла.

Ранним утром, не успели могучие эфиопы подкрепить любовников вином и освежить яблоками, царь Соломон объявил царице Савской, что был счастлив знакомству и был бы вдесятеро счастливее его продлить, но, к сожалению, совершенно не может, поскольку еще до зари во дворец заявится финикийский царь – уже слышен топот его верблюдов – и ему надо уделить время – ты же знаешь, какие обидчивые эти финикийцы, в прошлый раз чуть опоздал на встречу – и финикийский царь так разъярился, что пришлось отдать ему несколько деревень на юге! Но перед тем, как эфиопы отнесут ее на корабль (кстати, корабли не разгружались, и свои благовония и кипарисы она вольна забрать с собой или утопить в море: жемчуг он не носит, пряности не переносит, а от благовоний и кипарисов его укачивает) он снабдит ее на прощание мазью, изготовленной ночью его мудрецами специально для нее, и когда, целуя его на прощание, рыдающая царица спросила царя, правильно ли она поняла, что это бесценный бальзам для сохранения в вечности ее красоты, Соломон, пожав плечами ответил:

– Если у вас, в стране, где золото дешевле праха, воск для эпиляции считают бесценным бальзамом, то – возможно…

Альфа Омега очнется от собственного хохота и увидит удаляющиеся корабли царицы Савской, груженные жемчугом и кипарисами, но быстро сообразит, что это просто водорослеловецкие галеры возвращаются к месту постоянной дислокации в АДу, и удивится, откуда он знает, что у царя Соломона мраморная кожа, а у царицы Савской ноги как у козла, ведь чипов у него больше нет, и старец Савватий таких подробностей ему не рассказывал, но, выходит, он сам откуда-то знал и про колонны из ливанского кедра, и про рыбу, засоленную без костей, и знал так хорошо, будто кто-то ему про это когда-то читал, или, может быть, даже читал он сам – хотя как он мог бы читать, ведь он тоже жертва ликпися, – и тут же от внезапной радости у него задрожат ладони, разбрызгивая кровь по прибрежным камням, потому что в его голове пронесутся не один, а сразу несколько алфавитов, и все они будут ему понятны, и, окончательно возвращаясь в сознание, Альфа Омега первым делом поймет, чтó есть то самое главное, обещанное Савватием, что делает человека человеком, что стоит потери всех знаний, накопленных человечеством, – это его собственная память, накопившая только одну, зато его собственную жизнь.

Раны в ладонях, все еще кровоточа, заноют почти нестерпимо. Сердобольная тюлениха подползет и лизнет их шершавым розовым языком. Альфа Омега сквозь боль улыбнется ей с благодарностью, дотянется до рюкзака, вытащит соловецкий ладан, которым снабдил его на дорогу Савватий, обработает глызом раны – и боль притупится, раны тут же станут затягиваться без всякой нанозеленки. Альфа Омега вспомнит слова Савватия: «У Господа все не хуже», – и подумает, что было бы здорово знать, кто этот Гóспод, и быть с ним знакомым. И тут он услышит откуда-то:

– Здравствуй, сынок.

– Да мы вроде бы уже здоровались, – скажет Альфа Омега, подумав, что это вернулся Савватий, и станет крутить головой, чтобы понять, где он.

Но Савватия нигде не будет. Будут только тихонечко улыбаться розовое безмятежное небо, и такой же розовый вереск, и спокойное Белое море; в тишине будут громче ворчать елки, тоскующие о Рождестве на этом Богом забытом острове – вот только именно этот остров, как впоследствии выяснится, Им и не будет забыт.