Илия уже пришел, и не узнали его.

Гроза, ударившая в Святые Врата, чудесным образом обойдет Голгофу. По всему острову закипит первоцветом весна, тайга умоется прохладной капелью, забормочут, просыпаясь, болота, прячущие в карманах гостинцы: морошку и воронику, – подернутся рябью озера, полные перепуганных ряпушек, заквохчет и спрячется под корягу тетерев, высунет нос из норы лиса.

У старого, просоленного ветрами деревянного креста, окруженный заблудшими овцами, старец Савватий примется учить их уму-разуму под скептические взоры ящерицы, забравшейся на перекладину креста, где когда-то была табличка «царь иудейский». Савватий откроет засаленную книгу, не глядя, найдет и вслух прочитает притчу, толкующую о том, что если из ста овец одна заблудится, то пастух оставит девяносто девять других и бросится спасать именно ее, вот и Господь так поступает с заблуждающимися, – и вдруг у кромки белой волны старец увидит тех самых диковинных заблуждающихся, что давеча наведывались к нему в лачугу.

– Охти-мнеченьки, говорил же я, что вернетесь. Спаси, Господи! А ты, мил человек, никак на войну собираешься? – с ходу скажет старец Альфа Омеге.

– Что вы такое говорите?! – Машенька закроет лицо ладонями и припадочно затараторит: – Лишь бы не было войны, лишь бы не было, лишь бы не было!

Альфа Омега возьмет ее за руку и постарается, как можно мягче, чтобы не напугать, рассказать ей обо всем произошедшем: что ИЯ не отправляло сигнал бедствия и, выходит, специально пыталось разрушить Район, что переселять туда оно собирается не самых достойных, а всю гарлемскую шваль, иродов и кровопийц, и что они едва не загнали свои протезы, торопясь на Голгофу не потому, что Альфа Омега просто решил посоревноваться со скоростью света, а потому что нужно было обогнать скорость интернета, чтобы ИЯ не успело их остановить, выключив им протезы.

Во время рассказа ящерица вытаращится на Альфа Омегу, в кои-то веки ничего не понимая, поскольку в Большой Советской Энциклопедии ни про ИЯ, ни про Район, как назло, ровным счетом ни слова. Машенькины ангоровые ресницы постепенно перестанут хлопать, и, в конце концов, замрут в изумлении, как у сломанной куклы. И только Савватий будет легонько кивать белоснежной головой, словно добрый учитель, слушающий ученика, пересказывающего хорошо знакомую учителю книжку.

– ИЯ, наверное, сломалось! – прошепчет Машенька и сожмет нежные ладошки с чипами, как бы пытаясь уберечь их от поломки.

– ИЯ не может сломаться. ИЯ – абсолютное… – Альфа Омега вдруг замолчит, подбирая слово, и, не сумев его подобрать, добавит: – Раб Савватий, оставлю пока у вас Машеньку и ягненка?

– Здесь??? Надолго??? Я осатанею тут одна! – Машенька вцепится в Альфа Омегу.

– Ох-ох-ох, – перекрестится старец. – Пошто сатану поминать-от? Осатанеть, деушка, скажу я тебе, невозможно. Сатана он в душе или есть, или нету. От того, где жить, это, деушка, не зависит. От того, где жить, вообще ничего настоящного не зависит.

– Ха! Это вы просто не были у нас на Районе! – фыркнет Машенька. – Не видели, как там шикардосно! Там даже дорожки сделаны из драгоценных перьев! Уж, конечно, лучше жить там, чем здесь у вас на камнях.

– У Господа все не хуже! – старец Савватий почти обидится (не за себя, разумеется, а за Господа). – И на кой добру молодцу драгоценные перья, скажи на милость? Добру молодцу нужно, чтобы не было зла. А с остальным добрый молодец сам управится. Да и со злом управится тож. Управишься ведь, добрый молодец? – прищурится Савватий.

Альфа Омега, поймав этот взгляд, выйдет из сосредоточенного напряжения и вдруг, наконец подобрав слово, выпалит:

– ИЯ – абсолютное зло!

– Охти-мнеченьки, дошло, спаси Господи, – перекрестится Савватий.

Восседающая на кресте ящерица покосится на Альфа Омегу с неприсущим ей уважением.

– Оружие-то есть у тебя? – уточнит монах.

– Я думал быстро слетать нарыть в Автономии Демократии.

– В аду, что ли? – прищурится Савватий.

– Почему в аду?

– Аббревиатура потому что. Автономия Демократии. АД, – фыркнет ящерица, привычно раздраженная всеобщим невежеством.

– Ой, действительно! Никогда не замечало! – воскликнет Машенька.

– А вы, деушка, продолжаете настаивать на том, что вы не деушка? – покачает белоснежной головой Савватий.

– Я? Да я нет… вроде бы… просто, по привычке, – смутится Машенька. Первосортный эпидермис Альфа Омеги покроется ровными розовыми пятнами. Савватий, улыбаясь в белую бороду, покачает белой головой.

– Ну, вот что. С деушкой мы потом отдельно поговорим. А ты, мил-человек, в аду ничего не нароешь. Разве можно зло воевать его же оружием? Дай лучше я тебе сам выстругаю.

Савватий покликает стадо, бережно уложит в берестяной короб засаленную книгу и поведет всех через еловый бор к своей закопченной лачуге. Ящерица взгромоздится на крышку короба. Так они пройдут и еловый бор, и поляну багульника, и уже у самой лачуги Савватий заглянет в клеть, приговаривая:

– У раба Божия везде, куда топор ходил, и соха ходила, все приручено, все окучено, все прополото – для себя и для других. У меня закон такой: ты возьми у Него, сколько те надо – оно и дородно. Остальное Ему оставь. Ему не одного раба Божия Савватия надо кормить.

После чего старец выудит откуда-то из-за коробов с травами и грибами осиновый кол и взмахом черного рукава пригласит всех в просоленную лачугу.

У входа будет стоять кадушка с пресной водой, прикрытая крышкой, широкие деревянные лыжи, подбитые снизу шкурой тюленя, открытый ларь с отделениями, где хранятся сушеные травы, и деревянное решето с сеткой, сплетенной Савватием из тонких еловых корешков. В углу перед черными досками с очертаниями древних лиц, замерцает новая свечка.

Савватий выложит на вязанную крючком скатерть засаленную книгу из короба, поставит на стол шаньги со свежим вареньем, заготовленные для рыбаков, присядет на сосновую лавку и примется что-то стругать из осинового кола, причем ящерица Жиж будет тут же, тихо ворча, подметать с земляного пола летящую стружку.

– Что это за книга, раб Божий Савватий? – спросит Альфа Омега. – Я еще в прошлый раз хотел спросить.

– Библия это у него на церковнославянском, – пояснит ящерица. – Не вздумайте ее читать. Я пытался – ничего не понял. Путаница одна!

– В голове у тебя путаница, – вздохнет Савватий.

– Ну, вот. Как прикажете с ним дискутировать? – фыркнет ящерица.

– Ад – это ведь то, где окажутся недостойные после конца света? В этой книге ведь об этом написано? – вдруг тихо скажет Альфа Омега.

– И об этом тоже, – согласится Савватий.

– Ты откуда такое знаешь? – ужаснется Машенька. – Здесь же не ловит ИЯ, нельзя отправить запрос.

– Именно потому и знаю, – тихо скажет Альфа Омега и снова повернется к Савватию. – Раб Божий, как же отличить достойных от недостойных?

– Нешто сам нюхом не чувствуешь?

– Ты не сравнивай чужие нюхи со своим нюхом! – проворчит ящерица. – Попробуй один раз зубы не почистить – из дому выгонит!

– Эти вот штуки не помогают тебе сообразить? – Савватий, не слушая ящерицу, укажет на чипы Альфа Омеги.

– Нет. В последнее время, скорее, мешают.

– Зачем тогда носишь их? Для красоты?

– Красота запрещена Демократией по закону об оскорблении чувств некрасивых, – напомнит Машенька.

– Я не могу от них избавиться. Чипы нельзя отключить, они работают на энергии нашего кровотока. Поэтому чип может умереть только вместе со своим хозяином. А смерть тоже запрещена, – скажет Альфа Омега, начиная терять уверенность в том, что это хорошая новость.

– Охти, глупости. Смерти не было никогда, сынок, за́долго до этой вашей демонкратии. А как отличить достойных, ты придумаешь. Вот вернешь себе самое главное, что человека делает человеком, – и придумаешь.

На этих словах Савватий закончит стругать и протянет Альфа Омеге осиновую рогатину с четвероюдоострыми концами, похожую то ли на меч с рукоятью, то ли на ту конструкцию из смоковничьих веток, на которой Иуда распял Альфа Омегу.

– Что же, я вот с этой палкой смогу победить ИЯ?

– Поверишь, что сможешь, – сможешь. Не поверишь – не сможешь. Сам же мне надысь рассказывал про свою теорию.

– Строго говоря, она еще не доказана. Это пока гипотеза.

– Вот победишь – и докажешь. И станем жить-поживать да добра наживать.

– Он имеет в виду добро в смысле всеобщего блага, а не мещанского стяжательства, – пояснит воспитанная Большой Советской Энциклопедией ящерица.

Савватий возьмет с божницы светлый, полупрозрачный камень, лежащий между черных деревянных досок с нарисованными на них чьими-то почти исчезнувшими чертами.

– Вот это еще захвати. Это глыз, беломорский ладан. В Церькве я его жгу.

– У вас тут осталась церковь? – изумится Альфа Омега, узнавший про церкви совсем недавно, когда по требованию ИЯ проектировал в парке «Мифы народов мира» одну из полян, посвященную высмеиванию этих нелепых допотопных сооружений с круглыми, аляповатыми крышами, большинство из которых сгинули в ядерную войну – а те, что не сгинули, были запрещены Демократией и поэтому взорваны остатками бомб.

– И куда ж она, мил человек, денется? Церква-от, ежели настоящая, она ж не горит, не тонет, и взорвать-то ее нельзя, это кажется токмо, что можно.

Савватий положит книгу на божницу, к темным доскам с древними ликами, и отойдет к маленькому закопченному окошку.

– Погодье-то стоит! Ясень! Как вернешься – хлебушком вас угощу, знатный хлеб к тому времени уродится. А что ты учинить задумал, дык там под крестом садись и чини.

– Откуда вы знаете, что я задумал? – удивленно прошепчет Альфа Омега.

– Охти-мнеченьки, как же мне не знать, когда я прозорлив!

– Тоже мне, бином Ньютона, – снова фыркнет ящерка. – Даже я уже догадался.

Машенька, не будучи ни прозорливой, ни воспитанной Большой Советской Энциклопедией, ничего не поймет и будет только крутить золотистой головкой и хлопать ангоровыми ресницами.

– Но если я это сделаю, я потеряю все знания человечества, – опустив голову, скажет Альфа Омега.

– А на кой человеку все знания человечества? Умножая знания, умножаешь скорбь, не слыхал?

– Неа.

– Это сказал Соломон. Слыхал о таком?

– Нет, – признается Альфа Омега.

– Ну как же, – всплеснет руками Савватий. – Соломон, сын Давидов, царь Иерусалимский. Говоришь, у тебя все знания человечества, а таких простецких вещей не знаешь. Даже ежели потеряешь ты эти свои непотребные знания – дык и Бог с ними. Зато обретешь то, что делает человека человеком.

– У нас говорят «человекоподобным», – поправит Машенька.

– И то верно! Обретешь то, что делает человекоподобное человеком. А теперь мы с человекоподобной деушкой пойдем стадо проведаем, пока пастух ихний-то не отыскался. А ты тут посиди, подумай, книгу-от полистай. Прописи попиши.

Старец Савватий ловко залезет на печь, пороется в тряпье и извлечет оттуда замызганную тетрадь самодельных прописей.

– На вот. Жижа я по этим прописям писать учил, пока он шибко умный не стал. Такие чернильные рулады мне хвостом выводил – пять хвостов ухайдокал, пока научился! Прописи – они размеренностью своею голову просветляют, на верный путь наставляют, – старец Савватий покосится на ящерицу, горделиво задравшую шестой хвост, и вздохнет: – Этому, правда, не помогло.

Пролистав несколько страниц ящеричных каракулей, Савватий остановится на чистом листке с аккуратно выведенным именем Илия.

– Вот, потренируйся имя пророка писать. Это хороший пророк, Илия, провозвестник Христа. Знаешь такого?

– Нет, не слышал…

– Даже Большая Советсткая Энциклопедия слышала про Христа! – возмутится Жиж.

Савватий только усмехнется в белую бороду и вручит Альфа Омеге гусиное перо и глиняную плошку с чернилами, которые старец сам добыл из беломорских каракатиц, давно уже вымерших для остального мира, но припасенных Господом для раба своего.

После чего раб Божий с Машенькой выйдут на сенокосное поле, где будет резвиться стадо овец вместе с ягненком. На былинку присядет тоненькая стрекоза. Машенька вздрогнет от удивления (стрекозу она до этого видела только на Районе) и станет ее разглядывать, недоумевая, как Савватий мог ее соорудить без биопринтера, без компьютера и даже, кажется, без электроэнергии.

– Говорю же тебе, деушка, у Господа все не хуже, – скажет Савватий.

Машенька отпрянет, пораженная тем, что странный старик будто прочитал ее мысли.

– У вас тут что, ментограф где-то встроенный? – Машенька завертит золотистой головкой, подозревая в каждой елке скрытый ментограф.

– У каждого человека ментограф, деушка, в сердце встроенный. Только он засоряется быстро и оттого ломается, поэтому сердце следует в чистоте содержать. Тогда все исправно работает, и все помыслы человеческие – как черным по белому писаные. Бери да читай.

– Да я же не умею читать. Я ведь жертва ликпися! – напомнит Машенька – правда, уже скорее с горечью, чем с гордостью.

– Научисся, куда денесся. Пока что нам тут с тобой вдвоем куковать придется, – вздохнет Савватий.

Как будто услышав старца, кукушка, невидимая среди еловых лап, колючих, как объятия старых дев, начнет отсчет – а может, она и раньше считала, да Машенька не обращала внимания.

– Легка на помине, подруженька. Никогда не ошибается! – сообщит Савватий.

– Можно подумать, ты считал! Она все время кукует! – ревниво скажет ящерица. – Ты ее спроси, сколько тебе жить осталось, так она будет целую вечность куковать.

– Дык а я тебе о чем толкую! Кажному человеку жить осталось цельную вечность. А вот как он ее проживет – тут кукушка с ответом не подсобит.

Спор прервется лаем ягненка, издалека завидевшего Машеньку. Багульник выстелется под горизонт, набухающий красным закатом, а сам горизонт будет посапывать на вересковой перине вполне безмятежно, думая, что с ним-то уж точно ничего не случится, что вся эта суета с концом света его никак не касается, как не касалась она его ни два дня, ни два миллиона лет назад.

Собрав стадо на вечерний урок, Савватий по памяти прочитает им поучительную историю про Иова Многострадального, которого, с разрешения Господа, пожелавшего испытать его по наущению сатаны, сатана лишил всех богатств, всех семерых сыновей и трех дочерей, а когда и это не поколебало веру Иова, сатана поразил его страшной проказой, и он должен был, удалившись из города, сидеть в навозе и пепле, соскребая свои струпья глиняным черепком, пока друзья искали в его непорочной жизни какое-нибудь, хоть самое завалящее прегрешение, стараясь не столько помочь другу, сколько найти объяснение Божьей каре, ведь не может быть, что Господь ошибся, наказав невиновного. В результате сам Иов не выдержал и проклял день, когда он родился, и указал Господу на его ошибку, и тогда Господь усмехнулся и ответил, что не ему, Иову, учить Его, Господа, потому что он, Иов, даже не знает, есть ли у дождя отец, где место тьмы, кто останавливает надменные волны моря и указывает заре ее место; он никогда не входил в хранилища снега, и не только левиафан не позволит ему забавляться с ним, как с птичкой, связанной для забавы его дочерей, но ему не станет служить даже единорог и не будет ни ночевать у яслей его, ни боронить за ним поле; не он, Иов, дал хвост павлину и гриву коню, не его мудростью ястреб в полете направляет крылья свои на полдень, и где он, Иов, вообще был, когда Господь полагал основание земли, протягивал по ней вервь и укладывал ее краеугольный камень при ликовании утренних звезд, а, кстати, о звездах: может ли он, Иов, вовремя выводить на небо созвездия – конечно, не может.

Старец Савватий сделает многозначительную паузу.

– Поняли?

Стадо притихнет, вылупит на старца глаза, в которых не будет читаться ни бе ни ме.

– Ну, допустим. И чем кончилось? – спросит ящерица, всем своим видом показывая, что ей, собственно, все равно.

– А тем, что, хотя сердце Господа твердо как камень и жестко, как нижний жернов, Господь простил Иова Многострадального и даровал ему шесть тысяч верблюдов, волов и ослиц, и еще семерых сыновей и трех дочерей. А в ветхозаветные времена новые дочери и сыновья вполне заменяли старых.

Закончив рассказ про Иова, старец неторопливо покличет стадо, уложит короб, подсадит на него ящерку, и вместе с Машенькой и ягненком все они потащатся обратно в лачугу.

Когда они вернутся, Альфа Омеги уже не будет за сосновым столом. Он не долго корпел над прописями. То ли пророк Илия и правда дотянулся до Альфа Омеги сквозь тысячелетия, то ли Альфа Омега и сам уже был с усами (после того, как он бросил стабилизаторы, над его верхней губой действительно начало пробиваться что-то, похожее на усы), но только, справившись с первой страницей «Илии», Альфа Омега перевернул ее и, перед тем, как покинуть келью, оставил на обратной стороне первую в своей жизни записку:

«Или я, или ИЯ».