И вошел Иисус в храм Божий, и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей.
Тысячехвостые молнии, похожие на римские флагрумы, от которых Иоанн спас Ее, увезя в Эфес, будут весь вечер яростно бичевать все, что есть живого и мертвого на Соловках. Попадутся под их горячую – в прямом смысле слова – руку и колокольня Секирной горы, осрамившей себя бессудными казнями невиновных, казнями для забавы в те недолгие годы, когда чертовщина оборола монашескую природу острова, ослабленную тяготами и лишениями русской истории, попадутся и Святые врата, созданные по образу Золотых ворот Иерусалима, через которые Христос въехал в этот жестокий и легкомысленный город на молодом осле, чтобы принять крестные муки за его легкомысленный и жестокий народ.
Сжав упрямые челюсти, Альфа Омега отправится в ремонтную поликлинику посоветоваться с плотником, потому что он единственный из близких Альфа Омеги не пал жертвой ликпися, до сих пор умеет читать и должен помнить что-то насчет тех темных материй, о которых начнет догадываться Альфа Омега.
К его изумлению, ремонтная поликлиника окажется на ремонте. Перед обшарпанной пластиковой дверью столпится орава сожженных ведьм, стайка недорезанных аутокомпрачикосов во главе с одноруким Адамом верхом на чистопсовой Еве и еще парочка застенчивых тех, у которых заело шланги от пылесоса. Альфа Омега смутно вспомнит, как плотник жаловался ему, что эти заевшие шланги – прямо эпидемия среди тех, поскольку, когда юристы Демократии ужесточили правила романтических отношений, некоторые те догадались объявить себя пылесосами, застрявшими в ненавистной человеческой оболочке, и потребовали пришивать им шланг вместо органа, который в допотопные времена считался детородным. Обладатель такого шланга мог присосать к себе кого хочет, и это быстро стало модной формой ухаживания, не требующей, в отличие от всех остальных форм, нотариального заверения – потому что это другое.
Из разбитого молнией окна поликлиники разорется регистратура:
– Закрыто на ремонт, непонятно, что ли!
– Надолго? – спросит Альфа Омега.
– До конца света! – рявкнет регистратура, и пухлая рука завесит окно пластиковой шторой для душа.
Альфа Омега задумается о том, почему плотник не предупредил его, что поликлиника закрывается, и где его теперь искать, ведь он и работал, и жил в поликлинике, и вообще все это странно и, может быть, даже не случайно, что все загадки последних трех дней – и этот ремонт, который никому не был нужен с восьмидесятых годов предпоследнего века, но вот, поди ж ты, так внезапно понадобился за пару дней до конца света, и то, что ИЯ соврало, что отправляло сигнал о бедствии, и внезапная пропажа миллиардов киловатт электроэнергии, – что все это сходится в звенья одной цепи так плотно и ладненько, как чешуйки на туловище змеекрыса.
Адам спрыгнет с Евы и, пользуясь случаем, расставит одной рукой под окнами поликлиники раскладные пластиковые стульчики, застелет клочок земли клеенчатой скатертью, выложит на скатерть кнуты, наручники, фаллоимитаторы, – товар из реквизита порностудий предпоследних времен, когда не весь мир еще был одной сплошной порностудией. У дверей поликлиники он, таким образом, откроет импровизированный благотворительный благошоп. На блестящую шерстку Евиной шеи повесит табличку: «Сдается в аренду. Зоофилам скидка».
Очередь тут же устроит драку, не поделив хорошенькие наручники, обитые розовым искусственным мехом. Драться будут на шлангах от пылесоса, пыхтя и попискивая.
Взглянув на них, Альфа Омега вдруг, сам от себя не ожидая, выхватит с клеенчатой скатерти самый выдающийся кнут и, неумело размахивая им, как мухобойкой, заорет:
– Вы что тут устроили в поликлинике моего бати! Он тут людей лечит, руки оторванные пришивает, а вы! А ну марш отсюда!
Пугливые недорезки, огрызаясь с безопасного расстояния, попятятся к крапиве, облепившей дорожки и парковку поликлиники.
– Э! Ты че тут раскомандовалось, бес толочь?! – взорвется ИЯ.
Альфа Омега отмахнется от ИЯ, с которым теперь все понятно, и молча пройдет через крапиву, заметив за парковкой тонкий печной дымок, такой редкий в последние времена. Дымок будет подниматься над допотопным ларьком с полуистлевшей надписью «шаурма», стоящим спиной к монастырю, лицом – к улице, то есть к бывшим здесь когда-то толпам туристов. Все сараи и даже металлические гаражи давно сдали на вторсырье, а «шаурма», поди ж ты, уцелела, пережив и потоп, и войну.
От ларька протянется оборванная голодная очередь. Альфа Омега вглядится в нее и вдруг узнает усатого Гитлера, пытавшегося захватить Район. Гитлер тоже узнает распятого победителя бесславной битвы и шарахнется, ожидая от него какой угодно жестокой мести. Но Альфа Омега, разумеется, никому ни разу в жизни не мстил – хотя бы даже из научных соображений, чтобы не уменьшать количество во Вселенной прощения, и, сделав усилие над собой, он даже поприветствует Гитлера:
– Лишь бы не было войны!
– Вот с этим я бы поспорил, – ответит Гитлер, подумав: «Унтерменш, что с него взять».
– Что дают-то? – спросит Альфа Омега, кивнув на очередь.
– Бессмертие на Районе, – процедит Гитлер.
– И почем? – Альфа Омега даже слегка улыбнется шутке Гитлера.
– Недорого, – вполне серьезно ответит Гитлер.
– За баллы?
– За грехи.
– Кто последний?
– Тут по талончикам.
Альфа Омега в недоумении пристроится в конец очереди, движущейся на удивление скоро: каждый подошедший будет протягивать в окошко под рожей святой свиньи какой-то список и, соответственно списку, получать красненькую бумажку – причем чем длиннее окажется список, тем краснее бумажка.
Тысячехвостая молния ударит совсем близко. Очередь шарахнется, и в темноте ларечного окошка осветится лицо раздающего талончики. Альфа Омега отпрянет: талончики на бессмертие в ларьке с надписью «Шаурма» будет раздавать не кто иной, как тот самый рыжий, который надысь продырявил ему ступни строительным пистолетом.
– О-о-о! И ты здесь, Христосик! – гоготнет рыжий.
– Я Альфа Омега.
– Все вы, христосики, на одно лицо. У того только ямочки не было. А может, и была – не видно же под бородой. Как добрался? Ножки не болят? Зря топал – бессмертие тебе не положено. Грешков не хватает. Потому что ты лошара и терпила! Так что иди куда шел! Камо грядеши, как говорится[16].
– Кому положено бессмертие, решаешь не ты, а ИЯ, – скажет Альфа Омега, изо всех сил стараясь не злиться, чтобы не уменьшать количество добра во Вселенной.
– А я только что назначен новым Временным Демократом! То есть я теперь у ИЯ наместник на земле. Видишь, мне даже печечку выдали, чтобы ручки не мерзли. Заботятся обо мне, – гоготнет Иуда, хлопнет скользящим окошком и заорет: – Следующий!
Тут ироды и живодеры выпихнут Альфа Омегу из очереди, и он больно ударится обо что-то железное.
– Куды ж ты прешь, не глядя, барин! Голову ж сломаешь! Ладно бы еще мою – дык свою! – разворчится старый верный робот, потирая ушибленную голову.
– Ты откуда здесь, Савельич? В тайгу, что ли, опять ходил?
– С барщины я возвращаюсь, дитятко, а не с прогулки, – Савельич вдруг примется странно тюкать проржавленной головой и вращать глазами.
– С какой еще барщины? – Альфа Омега устало хлопнет ладонью по козырьку бейсболки: как, мол, всех утомили, Савельич, твои причуды и как, мол, сейчас не до них.
– С самой настоящной барщины. Только оне теперь барщину субботником называют. Весна, говорят, все марш на субботник!
– Разве я посылал тебя на субботник?
– Ты, барин, может, и не посылал, так над тобой еще голова! Ихнее сиятельство, ИЯ ваше! Вот оне нас, рабов ваших, гоняют к себе в погреба и иксплатируют в хвост и в гриву, пока вы в мыслильнях своих прохлаждаетесь. Ящики какие-то таскаем, пашем в поте лица своего! А я и без ящиков глючу в последнее время – давление, вишь ты, суставы ломит, – робот задергает правой рукой, показывая на облезлую елку, то ли пытаясь привлечь к ней внимание, то ли демонстрируя, как у него ломит суставы. – Так я тебе говорю, мы ящики там таскаем какие-то. А зачем таскаем, для чего таскаем? Ты, барин, сходил бы посмотреть.
Но тут ИЯ вмешается в диалог.
– Робот Савельич, немедленно вернитесь к месту постоянной дислокации!
– О! Слышь, командует! А попробуй ослушайся!
Савельич прислонится к стене, имитируя чудовищную одышку. Все-таки ему уже за пятьдесят – самый опасный возраст для роботов.
– Дай хоть отдышусь…
И Савельич начнет смешно приволакивать ржавую руку, вращать глазами, таращась на Альфа Омегу, как оглашенный.
– Что-то ты и правда глючишь, Савельич. Все времени нет тебя на ремонт отдать. Да теперь и некуда, – скажет Альфа Омега.
– Давай покурим с тобой, передохнем у стены, вон за той елочкой, – не переставая таращиться, прохрипит Савельич. – А я тебе про ящики расскажу, куда мы их таскаем на субботнике-то.
– Так я ж не курю. И ты не куришь.
– А ты закури! – Савельич снова странно боднет головой.
– Робот Савельич, еще минута – и вы будете отключены навсегда! – разорется ИЯ.
– Слушаюсь, слушаюсь, ваше благородие, – отрапортует Савельич и обернется к Альфа Омеге. – Иди-тко проверь, дитятко, не украли ли басурмане припасы мои. Во-о-он за той елочкой! Там у меня в припасах, знаешь сколько витамина С, важнеющего! Я, слышь, в детстве мечтал стать мореплавателем, да начитался, как они гибли, болезные, цельными кораблями от этой цинги проклятущей, так и отказался от этой затеи, – старый робот даже всхлипнет, как будто предчувствуя, что это последнее, что он успеет рассказать любимому дитятку.
Но порывистый Альфа Омега не поймет намеки старого робота и не пойдет проверять ящик, специально припрятанный Савельичем за облезлой елкой – и, разумеется, зря.
Прокричав: «Потом, Савельич, потом!» – Альфа Омега помчится к Машеньке, подгоняемый грозой, и ему даже покажется, что небывалые тысячехвостые молнии подгоняют его специально.
Соловецкий воздух причудливо закипит запахом ранней мимозы, свежей селедки и дымом от печечки, греющей ручки Иуды, раздающего по талончикам бессмертие за грехи.
И никто не заметит, как небывалая, никогда и никем не виданная, тысячехвостая молния ударит прямо в Святые врата, над которыми в надвратном храме века назад принимали постриг отказавшиеся от мира сего, от его горестей, радостей и утех, познавшие, что послевкусие горестей длится долго, как горечь от желчи, а радости и утехи мгновенны, как послевкусие сладостей.
– Собирай ягненка! И маникюрный набор захвати! – крикнет Альфа Омега, как только влетит в келью к Машеньке. – Мы уезжаем!
– Баба с возу – скатертью дорога! – прошипит ИЯ, – Только скажи на милость, зачем тебе в эмиграции понадобился маникюрный набор? У тебя не растут ногти.
– А я решил начать вырезать нэцкэ. Заняться-то больше нечем.
– Что? – изумится Машенька.
– Нэцкэ – это произведение японского декоративно-прикладного искусства, использовавшееся в кимоно, – ИЯ машинально ответит на запрос.
– Вот-вот. Нарежу-ка, думаю, красивых бамбуковых нэцкэ в виде святой свиньи, во славу твоей Демократии, а потом и кимоно научусь шить. Ты же меня уволило, кормиться-то как-то надо, – продолжит издеваться Альфа Омега. – Буду шить себе потихоньку, никого не беспокоя.
– Бес покоя! – удовлетворенно прокомментирует ИЯ.
Схватив подмышку ягненка и за руку – Машеньку, Альфа Омега полетит на Голгофу, да на такой скорости, которой ни разу ему не удавалось достичь в гонках на аэроборде по виртуальной Москве, почти догоняя молнии, которые, раззадоренные соперником, как бы бахвалясь тем, что их скорость, заветную скорость света, так никто и не смог превысить, сами разгонятся до предела, рискуя быть оштрафованными небесным регулировщиком.
И не увидит, пролетая над длинной очередью кровопийц и детоубийц, выстроившихся у ларька с шаурмой за талончиками на бессмертие, любимое, хоть и брыкливое дитятко, занятое спасением человечества, что на том мокром месте, где оно покинуло старого робота, останется только груда проржавленного металла, падшего в результате самопожертвования, – впрочем какое нормальное дитятко, занятое спасением человечества, вспоминает в такой момент о своих стариках.
– Инфаркт, – брезгливо констатирует ИЯ. – Так и запишем.
Микрочипы Савельича, погружаясь в черные лужи, будут еще иногда искрить, и из них будет выходить последняя энергия, как выходит из мертвого тела настоящая, живая душа, только этого никто никогда не видит, а над упрятанными в канаву у ограды монастыря соленьями, также никем не видимые, распустятся печальные цветы прикрывавшего их папоротника.