Американские ученые пришли к выводу, что героические поступки были обычно бессознательными, совершавшие их люди сначала действовали и только потом думали и осознавали произошедшее.

Проведя чудесную (в прямом смысле слова) ночь с Машенькой на Голгофе, Альфа Омега полетит домой, где найдет свою келью заклеенной двумя липкими лентами, которыми в предпоследние времена огораживали место аварии или преступления. На сундуке у двери заскулит Савельич, одной лапой крепко держа банку с солеными огурцами, а другой обнимая кадку с кустом под названием «лох серебристый» – последним, что Савельич успел утащить из ботанического сада. Цинковый гроб, служащий сундуком, останется в келье вместе со всем своим содержимым. Гюрзы Демократии, явившиеся в ночи выселять Альфа Омегу, не дадут Савельичу собрать ничего из пожитков – право собственности было давно отменено Демократией как непозволительная в последние времена роскошь, к тому же это удобно для государства: нет собственности – нет воровства.

Продираясь сквозь посконные причитания робота, Альфа Омега не сразу поймет, что, собственно, произошло. Только успокоившись глоточком вороничной настойки, Савельич поведает дитятку, что пока оно, дитятко, прохлаждалось незнамо где с проклятущею вертихвосткою, дитятку уволили из светил и выписали из постоянцев за систематическое нарушение общественного порядка, вольнодумство и тунеядство, а значит, им предстоит ссылка в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов, где в лесах до сих пор орудуют пугачевские шайки и холопы спьяну палят барские усадьбы, как хворост.

Причитая, Савельич взглянет исподлобья на барина, гадая, о чем дитятку должно думать в такую лихую годину своей планиды. Во-первых, – рассудит Савельич, – должно думать о том, чтобы ползти на коленках в серверную, к ИЯ, и вымаливать у него прощение. Во-вторых – о том, чтобы исхитриться выхлопотать другое местечко на Соловках, пусть даже подмастерьем у плотника. Не сомневаясь, что дитятко вылезет вон из своего первосортного эпидермиса, чтобы остаться на Соловках – хучь бы даже и за-ради проклятущей вертихвостки, – старый робот уже соберется нашептать барину, что первое – оно, конечно, поавантажнее, но второе как-то вернее, и лучше синица в руках, чем птеродактили на Районе, но тут дитятко прервет его размышления возгласом, который заставит Савельича всплеснуть ржавыми обрубками:

– А как же небо!!!

– Проснулось дитятко! Все-то вы небо поминаете, когда жареный петух клюнет! – Савельич потянет носом, мгновенно вспомнив волшебный запах жареных петухов на барской кухне, где он по молодости подвизался кухонным комбайном.

– Небо же не успели сдать в эксплуатацию! – Альфа Омега нацепит обратно протезы.

– Ах, вот он о чем думает! – всплеснет руками Савельич.

Альфа Омега рванет к выходу из коридора и вдруг, обернувшись, воскликнет:

– Где Я?

– Охти, Господи, совсем головы лишилось дитятко от горестей непомерных, – всхлипнет Савельич. – Туточки ты, в монастыре Соловецком!

– Ягненок мой где, говорю?!

– Ась? Отнес я его к вертихвостке твоей, – нехотя скажет Савельич. – Куда уж нам-то его теперь прокормить.

Ямочка заиграет на подбородке Альфа Омеги, обрадованного тем, что старый робот все-таки признал его вертихвостку, и тем еще, что теперь у них с вертихвосткой, получается, общий питомец, а это почти как ребенок, и Савельич сквозь ржавые слезы взглянет на дитятко, пораженный отсутствием у того уныния, мало-мальски приличествующего лихой године, и не первый раз изумится странной способности барина всегда находить луч света в конце тоннеля, а если он там не находится, то учинять его самому, включая свой допотопный фонарик.

Так барин и сделает, вылетев в беспробудную мглу за пределами территориального воздуха Соловков, освещаемых маленьким беловатым солнцем, болтающимся среди облаков, как воздушный шарик, один из миллиардов детских воздушных шаров, ошметками которого поперхнулся мировой океан, так что миллионы детских дней рождения для океана обернулись днем смерти.

– ИЯ! Что теперь будет с Районом? У меня же все коды! – спросит Альфа Омега, подлетая ко рву с кипящей смолой.

– Как-нибудь и само управлюсь. Моя хата с краю – в лес не убежит, – лениво ответит ИЯ.

– Неужели нельзя раз в жизни нормально ответить?!

– Молчание золото – на хлеб не намажешь.

– Ясно. Можно я хотя бы небо доделаю?

– Будь здоров! – ответит гуманное ИЯ.

На Районе Альфа Омега первым делом проверит прочность газона; шри-ланкийские кадупулы запружинят под ногами своего создателя, и он воткнет в них табличку: «По газону – ходить!».

Потом выманит из грота белуху, почешет ей переносицу, мысленно с ней попрощавшись, напоит из ладони волнительных попугайчиков, пощекочет брюшко призрачной стрекозы, похожее на свернутый узором наружу гилянский ковер, поразивший переполненное разнообразием мира воображение Марко Поло, когда в мире еще был мир.

Святая свинья, с презрением взглянув на эти не свойственные их породе телячьи нежности, зычно испортит воздух.

– ИЯ! Кто будет убирать за твоей свиньей? Ее все еще тошнит, – спросит Альфа Омега.

– Сторож уберет, – скажет ИЯ.

Петр замычит, от возмущения, не найдя что ответить, и задвигает желваками.

– От Петра ее тоже тошнит, – вступится за друга Альфа Омега.

– Ничего. Стерпится – сплюнется.

Перед тем, как приступить к трудоемкой починке неба, Альфа Омега присядет под сень двустволовой смоковницы, двумя руками сорвет с нее дыню размером с индейку, вместо которой тут же вырастет новая, дыня услужливо развалится на две половины и нарежет сама себя удобными дольками. Из парка «Мифы народов мира» донесется заевшая проповедь про Иисуса Христа: «Культ Иисуса, сына рыбы, существовал у евреев задолго до так называемого рождения так называемого Христа. Культ Иисуса, сына рыбы, существовал у евреев…»

– Ты кем был в первой жизни? – спросит Альфа Омега, протягивая Петру половину дыни.

– Не помню. Нас воскресили в партии десять человек. Всю партию почему-то прочипировали еще когда мы были в отключке. Даже не дали вспомнить, кто мы. Отключили нам память о первой жизни и расселили по разным свалкам. А ты?

– А у меня не было первой жизни, я же не воскрешенный. Меня произвели еще до того, как Демократия запретила детей, и я даже жил дома какое-то время, пока меня, как всех, не забрали в обязательный детский оздоровительный лагерь. Нас там редактировали. Видишь, какие мы, одинаковые. И не стареем, и основного инстинкта нет. Спасибо ИЯ, – Петру покажется, что Альфа Омега произнесет это с горечью. – Так что я тебе даже немножко завидую… Но я борюсь с этим. Ни в коем случае нельзя увеличивать количество во Вселенной зависти!

Петр, вылупив круглые бычьи глаза, непонимающе уставится на Альфа Омегу.

– Объясняю, – Альфа Омега встанет, почему-то взволнованно. – Зависть – кормилица всех преступлений. Она может все человечество запросто уничтожить. Потому что зависть – антагонист самопожертвования. А человечество может спасти только самопожертвование.

– Это ИЯ так говорит?

– Это я сам знаю. Откуда-то. В последнее время, – смутится Альфа Омега.

– Самопожертвование – одна из форм психопатии предпоследних времен, выражающаяся в готовности отказаться от удовольствий, от личных целей и даже от собственной жизни, – вмешается ИЯ. – Легко лечится стабилизаторами. В настоящий момент полностью побежденное заболевание.

Альфа Омега усмехнется.

– Вот видишь. Чтобы спасти человечество, нужно быть немного психопатом.

Наконец, взгромоздившись, как на стремянку, на пассифлору, Альфа Омега примется бережно латать наношпатлевку неба, одновременно отдавая Петру последние распоряжения насчет ввода Района в эксплуатацию:

– Почти все тут уже доделано. Осталось по мелочи – плинтуса, розетки. Закаты с рассветами подрихтовать. Ты разберешься. А потом, в конце света, распечатаете этот типовой городок на биопринтере в стольких экземплярах, сколько нужно, чтобы поместилось все человечество. Электроэнергии как раз впритык должно хватить.

Любовно приладив последний шмат наношпатлевки, Альфа Омега спрыгнет со стремянки у жемчужных ворот. Задрав голову, проверит качество штукатурки. Небо засияет ослепительной синевой голубой комодской гадюки [смотри QR-код], называемой в архитекторском приложении «аспидно-синий». На фоне аспидной синевы настоящее белесое соловецкое небо, подобострастно заглядывающее в Район сквозь ворота, как лакей в барскую залу, покажется промокашкой, которой дети подтирали кляксы в своих прописях, когда в мире еще было о чем писать.

И вдруг на промокашке неба проявится самая настоящая клякса!

Альфа Омега вглядится в нее и с черным предчувствием прошепчет:

Аспидно-синий

Комодская гадюка

– Ты это видишь?

Петр не успеет ответить ни звука, когда клякса начнет увеличиваться, оформляться и в миг превратится в совершенно отчетливый самолет. Самолет! Летящий прямо на Запретный Район.

Пока Петр будет взвешивать вероятность появления в соловецком небе самолета, который вообще-то один на всю Автономию, Альфа Омега уже закричит в сложенные ладони:

– ИЯ! Отправляю сигнал бедствия! Району угрожает неопознанный самолет!

– Да вижу, не слепое, – равнодушно ответит ИЯ. – Сигнал бедствия отправлен.

– Они разрушат Район! ИЯ! Что делать? – в отчаянии закричит Альфа Омега.

– ИЯ обрабатывает ваш запрос, – ответит ИЯ таким безмятежным голосом, как если бы у него попросили доставку пиццы.

Альфа Омега отмахнется от ИЯ, всплеснув руками с никчемными чипами, будь они неладны, но они, как назло, всегда ладны и всегда исправны. Он быстро нацепит летательные протезы и взмоет в белесое небо прямо навстречу спасательному самолету – так, будто всерьез собирается взять его на таран, яростно взмахивая своими тщедушными крылышками.

Много бы отдал Сократ, мечтавший о мудром Дедале и атлетичном Икаре, чтобы увидеть эту картину: Альфа Омега устремится лоб в лоб к самолету, и ни один нормальный человек не понял бы, что он, собственно, собирается предпринять. А предпринять он решит вот что: влететь, как жаворонок, в сопло спасательного самолета и этим вырубить его двигатель, чтобы он рухнул где-нибудь над кипящей смолой на подлете к Району, подальше от трепещущих наностен и неба цвета аспидно-синий.

Но тут вмешается ИЯ.

– Ваши летательные протезы отключены за неуплату, – объявит ИЯ, переходя на вы, как оно делало всегда, когда хотело продемонстрировать свою нелицеприятность.

– Не-е-е-ет! Умоляю, в кредит! Последний раз! – взмолится Альфа Омега.

– Вы не можете взять кредит, поскольку вы уволены.

– ИЯ!!!!!!!

Но ИЯ умолкнет. Крылья Альфа Омеги сами собой сложатся, как складывают их птицы, когда приземляются. Из рюкзачка принудительно вылупится парашют и опустит Альфа Омегу обратно к воротам Района, а уже через мгновение он подумает, что лучше было бы ослепнуть, как тот отказавшийся чипироваться старик, которого он спас со Спортплощадки, чем увидеть, как нос самолета впивается в наношпатлевку стены, и небо подламывается, как целлофановая теплица Савельича, будто внутри не драгоценные кадупулы, австролопитеки и синеголовые ангелы, а обычные огурцы да медведки.

Всклокоченный, Альфа Омега ворвется обратно в прореху наностены. Шайка, преодолев первое ослепление аспидной синевой, рассредоточится по периметру, вытоптав весь газон из кадупул. Гитлер тут же начнет мастерить из брошенных стройматериалов военную комендатуру.

По его команде вся шайка, наученная горьким опытом употребления вовсе не горьких стабилизаторов, напялит заранее припасенные противогазы.

Из-за штурвала вывалится еле живой Илон Маск и затравленно оглядится. Он принимал участие в проектировании Района на начальном этапе, пока его не выписали из постоянцев и не вышвырнули на свалку, и, разумеется, все придумал не так. Шатаясь, он направится разыскивать свою Гертруду. Разыскав, прильнет к ее святому копыту, обнимет его, как родную березку, и изгваздает дорогостоящую свиную нанокожу грязной горячей слезой.

Иуда тихо выползет из самолета, удачно приземлившегося в парке среди древнегреческих развратников и скотоложцев, и спрячется за голым торсом древнегреческого красавца Нарцисса.

Напрасно Альфа Омега и Петр будут пытаться организовать сопротивление: силы будут критически неравны.

– Поймать и расстрелять унтерменшей! – скомандует Гитлер.

Пятеро скрутят Петра, но пассифлора успеет подхватить Альфа Омегу, и шайка станет стрелять неприцельно, бессмысленно и беспощадно, как обиженные восьмиклассники в допотопных школах, когда в мире еще было на что обижаться.

Охнет и осядет на сломанные кадупулы раненая львица, заливая газон вяжущей плазмой, тем самым ампутировав своему детенышу главный детский орган – уверенность в несокрушимости мира, заключенного в объятиях мамы. Обитатели Района собьются в стайку в дальнем углу, белуха спрячется в мраморный грот, синий вол заползет в коралловую берлогу вместе с орлом.

– Фас! Фас! – бесполезно выкрикнет Петр, пытаясь натравить гигантского австралопитека на герпесного Эдика, но австралопитек только гуще замашет ониксовыми ресницами, как ребенок, стоящий на подоконнике высокого этажа, не понимающий, почему в комнате все вдруг раскричалось и заметалось и почему перекошено ужасом лицо матери.

– Бесполезно, они не запрограммированы на агрессию! – крикнет Альфа Омега и вдруг, сказав это, он просияет – будто что-то внутри него осветится его знаменитым фонариком. Он быстро покрутит головой, разметав шелковистые волосы, и обнаружит Гитлера, выплевывающего команды, развалившись в походном гамаке под двустволой смоковницей. –  Ах же ты… Лох серебристый! – крикнет Альфа Омега и для пущей оскорбительности добавит: – Гитлер капут!

От такой невообразимой наглости Гитлер возопит, как укушенный саранчой, шайка, бросив разграбление Района, рванет к оскорбившему верховную власть Альфа Омеге. Петр, отбиваясь мечом, захрипит:

– Что ты сделал? Они же тебя распнут!

– Именно для этого! – крикнет Альфа Омега.

Бандиты схватят его, свяжут и повалят на сломанные лепестки, как мешок собачьего корма. Ветер, ворвавшийся в прореху наностены, разлохматит драгоценные перья дорожек. Самодовольной, легкой походкой, в своих древнегреческих щегольских сандалиях к Альфа Омеге подойдет Иуда, прятавшийся, пока стреляли, за статуей древнегреческого Нарцисса.

– Попался? Надо ли мне спрашивать у толпы, что с тобой сделать? – Иуда обернется на подельников и даже облизнется, будто предвкушая невиданное угощение. – Гвозди тут есть?

– Я видел, тут монтажный пистолет валялся и дюбели! – услужливо скажет Эдик.

– Тащите!

Шайка тут же поднесет Иуде все, что он потребовал, и покажет, как этим пользоваться. Никому не позволит Иуда помогать ему распинать Альфа Омегу, даже Гитлеру. Он все сделает сам. За две тысячи лет он не забыл ни одной детали, которую видел, когда прятался, накрывшись платком, в той толпе и кричал с ней в унисон, в зависимости от того, что она кричала, то: «Распни его!», – то: «Спаси его!»

Иуда прекрасно запомнил, как связанного укладывают на крест, как подгибают в коленях ноги, как металл входит в мягкую плоть, как хрустят, разламываясь, кости, как растекается кровь и на лице распятого застывает гримаса смертельной муки.

Бандиты мгновенно выстругают из двустволой смоковницы две увесистые перекладины и сколотят крест. Иуда подойдет, приминая драгоценные перья гуйя, расправит пальцы поваленного бандитами Альфа Омеги краешком пыльной сандалии и как бы невзначай наступит ему на руку. Альфа Омега только крепче сожмет упрямые челюсти – так, что на его эпидермисе высшего сорта даже выступит не свойственный этому сорту пот. Иуда медленно и любовно разложит Альфа Омегу на струганых досках смоковницы. Подогнет ему ноги. Как и его питомцы, Альфа Омега совершенно не будет сопротивляться.

Петр, ошеломленный поступком Альфа Омеги, умудрится вырваться из лап разъяренной шайки и подлетит к создателю Района как раз в тот момент, когда Иуда занесет над ним строительный пистолет, заряженный толстым дюбелем с прочной резьбой. Петр уже изловчится схватить Иуду за локоть занесенной руки, как вдруг услышит грозный окрик лежащего на кресте:

– Отойди! Такова моя воля!

Петр ошеломленно взглянет на Альфа Омегу, но, увидев пылающее решимостью лицо, не осмелится перечить его воле, какой бы неисповедимой она ни была, и отпустит руку Иуды. И тут Иуда услышит те же слова, что услышал от этого две с лишним тысячи лет назад:

– Что делаешь, делай скорее!

Строительный пистолет задрожит в левой руке Иуды, и, если бы он не стоял на коленях над распластанным на смоковничьих досках Альфа Омегой, он точно рухнул бы прямо в рвотные массы святой свиньи, неутомимой в своей тошноте.

Качнувшись, Иуда на миг провалится в белесое солнце, внезапно оно обернется прекрасными волосами цвета чистого золота, вытирающими пыльные ноги – и кормилица всех преступлений взорвется кровью в его разбавленных глазах, но даже это обильное кровоизлияние не заставит его промахнуться – и он вгонит строительный дюбель в привязанные к доске стопы Альфа Омеги.

Петр, скрученный полудюжиной отборных бандитов, расшвыряет их и, отбиваясь нунчаками, снова рванет к Альфа Омеге.

– Оставь, Петр! Так надо! – упрямо процедит Альфа Омега сквозь сжатые челюсти.

Услышав приказ своего создателя, пассифлора в миг оплетет одну из ног Петра, останавливая его шаг. Петр, потрясенный и ничего не понимающий, уставится на Альфа Омегу, и его искаженные болью черты в этот миг покажутся Петру почти незнакомыми, и он только прошепчет:

– Кто ты, воин?