А потому сказываю тебе: прощаются грехи её многие за то, что она возлюбила много, а кому мало прощается, тот мало любит.

Сэмэн, как бы ни был измаян, действительно не даст никому улететь без Иоанна и Прохора. Убедившись, что барханы вполне безопасны и могут даже служить сносной подушкой, а что до скорпионов и змей, так где их нет, эти хотя бы нормальные, человеческие, какие были всегда, а не с женскими волосами, Сэмэн отгонит человеческих скорпионов резиновым сапогом и закемарит под брюхом спасательного самолета, грезя о том, как Христос переселит его на Район и, конечно, сам его коронует, ведь если бы не он, Сэмэн, то хрен бы кто полетел искать его, Христа, плащаницу, а значит, хрен бы его, Христа, вернули на землю, и поэтому он, Сэмэн, раздобудет себе адидасовский спортивный костюм и будет вальяжно валандаться в нем по Району, щелкая своей «Зиппо», и хрен ему кто че скажет.

За этими грезами Сэмэн не заметит, как поодаль устраиваются на бархане двое – Иуда и Гитлер, как на них строгой классручкой взирает гадюка, вытянув свои маленькие, аккуратные рожки так, будто классручка подтянула на лоб роговые очки, чтобы лучше разглядеть двух негодяев с последней парты.

Когда мечты о спортивном костюме опостылеют Сэмэну, как опостылевают любому нормальному человеку любые мечты, он примется дрессировать броненосца и очень быстро его приручит, дав ему погоняло Потемкин. Нацепив на Потемкина пластиковую веревку, Сэмэн отправится выгуливать его на поводке, как выгуливал в детстве свою дворнягу, пока мама не вышла замуж за отчима и тот не прогнал пса. Сэмэн и Потемкин удалятся, каждый исполненный гордостью за то, что его бескорыстно полюбило существо с теплой кровью.

На фюзеляже спасательного самолета от жары оплавится герб с Гертрудой, превратив святую свинью в жареного поросенка. Иуда, который уже успел выменять свой щегольской хитон на более соответствующие временам джинсы, достанет из заднего кармана кукурузные зерна, которые он выгодно выторговал на свалке за сребреники, разложит эти зерна на раскаленном песке и, когда они превратятся в попкорн, обойдет всю толпу, угощая каждого и не забывая осведомиться, как здоровьечко, воскрешены ли детишки.

Превозмогая брезгливость, он присядет на корточки рядом с герпесным Эдиком – он! потомок колена Иудина, брата Иосифа, проданного в Египет, которого остальные братья из зависти хотели отдать на корм гиенам, а славный предок, изначальный Иуда, уговорил, что лучше продать брата работорговцам – с паршивой овцы хоть шерсти клок – и эта незамысловатая сделка привела потом к казням египетским, скрижалям Моисеевым и празднику Пасхи, и вообще неизвестно, о чем бы писали Ветхий Завет, если бы не предприимчивость славного предка, – и вот потомок колена Иудина вынужден заискивать перед безродной шайкой.

– Как здоровьечко? Как детишки, воскрешены? – ласково спросит Иуда богомерзкого Эдика и просидит с ним особенно долго, о чем-то шушукаясь на ухо – так, будто хочет поцеловать.

К обеду Иуда безоговорочно очарует всех, да и какой нормальный человек не был бы очарован, когда интересуются его детьми и здоровьем, да еще и угощают попкорном. Как только Сэмэн и Потемкин исчезнут из вида, Иуда выставит вперед тонкую щиколотку в греческой щегольской сандалии и театрально воскликнет:

– Братья! Нас обманули!

– Кто обманул, кого? – зарычит изжаренная толпа.

– Обманул нас этот старый мошенник со свитками. Он показал дешевый фокус с северным сиянием и не сказал вам главного, что написано в этих свитках… – Иуда закашляется от попавшего в горло песка и, махнув Эдику, прохрипит: – Эдуард, продолжайте, у вас доходчивее получится.

В качестве наглядного пособия, Иуда протянет Эдику свитки, которые Прохор оставил в самолете, побоявшись, что жар пустыни и его собственный неизбежный пот окончательно их добьют.

– Помните, он заливал, что мы все переедем на Район, и мы повелись? – скажет Эдик, дожевывая попкорн. – А вот тут написано – на Район переселят только фраеров!

– Праведников, – поправит Иуда. – Есть тут хоть один праведник?

Толпа забурлит – праведников среди них не окажется. Иуда по-дирижерски изящно махнет Гитлеру.

– Я объявляю госпереворот! – рявкнет Гитлер. – Бывший фюрер, Сэмэн, который заставил нас поверить старому унтерменшу, должен быть немедленно допрошен гестапо! Теперь я здесь фюрер!

– Фюрер ты, фюрер, только не плюйся, – поморщится Иуда, вытирая с щек бравую слюну Гитлера.

– Распни его, распни его! – послышится предсказуемый гул толпы, и тут же вся банда схватит целлофановые веревки и ринется в пустыню, – ведомая неисповедимым инстинктом толпы вязать старого фюрера тотчас по приказу нового фюрера. Только Илон Маск, уже успевший изрядно загореть, останется сидеть под барханом в позе лотоса, делая вид, что медитирует.

– Слышь, ты, вундеркинд, ты с нами? – спросит Эдик, пнув его драным ботинком.

– Я и вашим, и нашим, – честно ответит Маск.

– Значит, с нами. Нам такие нужны, – ухмыльнется Иуда, поправляя завязочки на сандалиях.

Тем временем Сэмэн и Потемкин, захмелев от взаимной нежности, совершат променад по Иудейской пустыне, помнящей Моисея, и броненосец будет с большим достоинством топтать барханы, поскольку сам он помнит не то, что Моисея, а 50 миллионов лет до Моисея, когда на планете не было ни пустынь, ни ледников, в Сибири росли непроходимые джунгли, а в Арктике водились верблюды и аллигаторы, и в ее теплых кипарисовых топях, за полярным кругом, резвились предки гиппопотамов. Он вспомнит, какие все они были огромные, симпатичные и только он был маленький, страшненький, весь в паршах, и от того-то ему пришлось натренировать эти свои парши так, чтобы они стали доспехами, о которые любой динозавр обломает зубы, и в результате он стал одним из тех самых животных, переживших динозавров благодаря своему небольшому размеру, о которых рассказывал плотник у костра на Районе.

А Сэмэн в это время будет думать о банке томатного супа. Вожаки – особенно обуянные нежностью – очень быстро теряют практические бойцовские навыки, и он не заметит, как к нему подкрадутся пятеро или шестеро. Вчерашние кореша, восторженно заглядывавшие в рот Сэмэну, когда из этого рта вылетало его знаменитое: «Падла буду пирожок!», – набросят на вожака маскировочную сетку, треснут по голове Потемкина, рвущегося защитить хозяина, и свяжут бывшего вожака целлофановыми веревками. А ведь он сам велел загрузить эти веревки в самолет на тот случай (которого никогда нельзя исключать), если придется кого-то распинать.

– Братва, вы че, белены объелись? Где вы ее здесь взяли, белену, здесь даже верблюжьих колючек нет! – заорет Сэмэн, но толпа, прирученная Иудиным попкорном, не станет его слушать и потащит к самолету.

Сопротивляясь, Сэмэн вдруг встретится глазами с Эдиком, своим подельником еще по первой, невечной жизни.

– Эдик! Братан! Мы же с тобой воровали вместе! Это же святое! Скажи им!

Эдик молча покажет на свой набитый попкорном рот и разведет руками – мол, ничего не могу сказать, рот занят.

– Эрролович! Ну, ты-то нормальный! Сделай что-нибудь! – крикнет Сэмэн сидящему в позе лотоса Илону Маску.

– Я в нирване, – ответит Маск. – Не мешай.

Поникнувшего Сэмэна привяжут к стойке шасси.

– Хлеба у нас нет, так хотя бы отведаем зрелищ, – скажет Иуда. – В юности я мечтал стать драматургом. И даже учился у одной гречаночки… Ах, какая могла бы получиться трагедия в трех зрелищах!

Ровно эту трагедию, полную сцен насилия и предательства, издалека увидит Прохор, возвращаясь вместе с Иоанном из поисковой экспедиции по Иудейской пустыне, завершившейся так триумфально. Но он не успеет ничего предпринять – шайка налетит коварнее саранчи с женскими волосами.

Еще у пещеры Иоанн завернул найденную плащаницу Христа в целлофановый пакет (предусмотрительно припасенный Прохором), как бы стараясь не осквернить ДНК Спасителя собственным презренным ДНК, но как только он окажется в видимости самолета, драгоценная плащаница будет осквернена ДНК целой шайки, конфискована и передана Иуде.

Иуда любовно погладит ткань, выставит ножку, как конферансье, и объявит с присущим всем конферансье самодовольным видом:

– Зрелище номер раз!

Прохора и Иоанна свяжут и усадят рядом с Сэмэном. Иуда, прохаживаясь перед Иоанном, изомнет плащаницу жирными от попкорна пальцами, жалея только о том, что его старый приятель-Апостол так плохо видит, и эта его слепота не дает Иуде до конца насладиться драматургией момента.

– Та гречаночка, что учила меня драматургии, однажды танцевала для меня у зажженных светильников, и огонь попал на ее хитончик, и тогда она сбросила его с себя и осталась передо мною совершенно нагая. Не удивлюсь, если она сделала это специально. Греки все-таки лучшие драматурги! – Иуда окинет всех презрительным взглядом жителя античных времен. – Неужели никто не спросит меня, что произошло дальше, после того, как гречаночка осталась нагая, когда загорелся ее хитончик?

– Что, что??? Что произошло дальше? – загудит толпа, сально осклабясь.

– А вот что! – скажет Иуда и вытащит из кармана Сэмэна его всепогодную «Зиппо». – Хитончик сгорел!

Иуда поднесет зажигалку к плащанице, и она, пропитавшаяся жиром Иудиных пальцев, моментально вспыхнет.

– Нет! Не-е-е-е-ет! Господи, не допусти!!! – возопит Прохор.

– Зрелище номер два! – констатирует конферансье, выставив ножку.

Иоанн не вымолвит ни звука, он как-то завалится набок, повиснув на целлофановых веревках, очевидно, лишившись чувств – и то сказать, зачем ему чувства теперь, когда человечество окончательно обречено.

– Почему вы просто не оставили нас в пустыне? – глухо спросит Прохор.

– Не порть мне драматургию! – Иуда пнет запыленной сандалией бесчувственного Иоанна.

Связанных погрузят в нижний отсек самолета, предназначенный для воды, и спасательный самолет взлетит, первый раз в жизни никого не спасши.

Броненосец Потемкин, очухавшись от удара по голове, уставится в бронзовеющее небо над Иерусалимом и увидит в нем гигантского птеродактиля, уносящего единственное существо с теплой кровью, с кем ему довелось снюхаться, и вспомнит о том, что раньше земля была одним континентом, называвшимся Пангея, который потом раскололся, погубив много живого, и о том, что было уже на земле аж пять великих массовых вымираний[14], а значит, будет и шестое, и, может быть, континенты соединятся снова в один, и этот бессмысленный день сурка повторится сначала, и как он устал от круговорота начал и концов, ведь он даже не сурок, а броненосец – а впрочем, никто не может знать достоверно, о чем думает броненосец, ведь, как сказало бы в такой ситуации ИЯ: чужая душа – Потемкин.

Когда самолет запыхтит обратно, измученная Иудейской пустыней шайка мгновенно захрапит. Не уснет один лишь Иуда (не считая, разумеется, сидящего за штурвалом Маска). Брезгливо оглядывая храпящих, Иуда вспомнит благословенные античные времена, когда вокруг было много богов, все они были проказливыми шалунами, пьяницами и развратниками, с ними было о чем поговорить и договориться, не то что этот, единственный, суровый и нетерпимый аскет – ни себе, ни людям, – в которого Иуда чуть было не поверил в той своей жизни. Вспомнит он и свою первую шайку, которая, в сущности, была ничем не лучше второй, только болтливее.

Как попал в эту шайку он, иудеянин – не галилеянин, в отличие от остальных двенадцати оборвышей – он бы точно уже не припомнил. Кажется, в пышном Капернауме, на берегу Галилейского моря, кишащего промысловой рыбой, Иуда впервые увидел, как этот, бродяга со спутанной молодой бородой, нахально лезет на кафедру в дивной маленькой синагоге, по-гречески украшенной витыми ветвями, а невежественные галилеяне не только слушают его, открыв пасти, но еще и бросают шекели в коробку одному из его подельников. Иуда улыбнется, вспомнив, что подумал тогда: «Вот бы мне такую коробочку!» – а вслух сказал:

– Как мне познать истину, Учитель?

– Следуй за мной, – сказал этот, и Иуда, умилившись предсказуемости нахала, последовал.

И что ему оставалось, кроме как стать любимым учеником оборванца, которому полоумные иудеи нет-нет да и подбросят шекель в коробочку, хотя в родном Назарете оборванца спустили с небес на землю (почти в прямом смысле слова, поскольку его спустили с холма), на что он, со свойственным ему самомнением, промямлил только: «Нет пророка в родном отечестве». Куда было деваться Иуде из Кариота, выросшему без отца в солончаках пустыни Негев, где ни рек, ни озер, ни оливок, ни фиников – видели бы они Кариот, эти безоблачные галилеяне, привыкшие руками ловить тиляпию в этом своем Галилейском море и, не поднимая глаз, срывать с дерева смоквы (как затопал, как разобиделся этот, когда раз в жизни смоковница оказалась неплодной!), видели бы они гиен и полынь в пустыне, где радостно только рогатым гадюкам – постыдился бы этот при Иуде рассуждать о Господней любви.

Пришлось кланяться, делая вид, что преклоняешься, слушать малопонятные бредни, заискивать – именно тогда у Иуды возникла подобострастная привычка к уменьшительно-ласкательным суффиксам. Пришлось ночевать со всей шайкой в чистом поле – и ладно было бы чистым, так ведь пыль везде, невыносимая иудейская пыль, – таскаться по самым вонючим лачугам, пить уксус вместо вина – и кому! – ему, сыну славного колена Иудиного, его предка и тезки, в честь которого, между прочим, и назван иудаизм – и перед кем! – перед выскочкой из того же колена – всем ведь известно, что муж Марии, простой галилейский плотник Иосиф, из их, Иудиного, племени, а значит и сын его, этот, – он тоже соплеменник Иуды (ну, если только святоша Мария не загуляла с кем-то другим).

– Или вы всерьез верите, что папаша этого – Бог? Да он сам в это не верил! – Иуда и не заметит, что скажет это вслух, и спасательный самолет ответит ему строевым казарменным храпом.

Ох, как же бесил его этот, недоиудейский выскочка! Чего стоил один тошнотворный вечер в Вифании, когда в глиняной голой лачуге Мария из Магдалы, известная всей Иудее блудница, вылила целый алебастровый сосуд драгоценного мира этому на ноги и вытерла их своими распущенными волосами цвета чистого золота, клянусь, никогда не видел таких красивых. Иуда не выдержал тогда и единственный раз возмутился, мол, зачем такие траты, можно было продать это миро за триста динариев и накормить кучу нищих (плевать, честно сказать, на нищих, но за триста динариев нужно год работать на винограднике – это же просто идиотизм лить год пахоты кому-либо на ноги!).

Но этот сказал тогда Марии из Магдалы:

– Прощаются тебе грехи за то, что в тебе много любви.

Иуда выбежал из лачуги и его еще долго рвало во дворе, там, где у них было отхожее место.

Никогда бы не стал он, потомок и тезка основателя иудаизма, пачкаться об эту шайку, от которой всегда несло рыбой, презирающую иудейский закон, (который сам он, никогда ни во что не веривший, соблюдал из чистого уважения к предку), исцеляющую по субботам, жрущую в пост, шайку-лейку, поливающую грязные ноги изысканным миром, никогда бы он не подошел к ним на расстояние рыбной вони, если бы они не назначили его казначеем и если бы никому из двенадцати пустоголовых фанатиков даже в голову не пришло проверить, как он там казначействует, много ли шекелей накидали ему доверчивые иудеи; даже открыть хоть разок вверенную Иуде коробочку никто не удосужился, хотя досуга у них было хоть рваными неводами греби, этот же им заповедовал не пахать, не сеять, а жить как птички – отец, мол, сам будет вас кормить. Ага, как же! Кормил он меня в Негеве, посреди солончаков и гиен!

А надо, надо было открыть коробчонку и удостовериться, что она пуста, как солончаки, и могли бы тогда догадаться, что тридцать шекелей необходимы ему как вода в пустыне Негев, потому что одна гречаночка отказалась его целовать, если он ей не подарит раба, а раб на рынке у Храма как раз столько и стоил, и, если бы они когда-нибудь интересовались его, Иудиной, жизнью, то могли бы протянуть ему руку или хотя бы схватить его за руку, и тогда он не продал бы этого фарисеям за цену раба.

«Что делаешь, делай скорее!» – сказал ему этот на том тайном пасхальном ужине, когда Иуда уже договорился, что выдаст его поцелуем, и этот протянул ему кусок хлеба. Можно подумать! На что он рассчитывал? Что он, потомок Иуды и сам Иуда, оробеет и передумает из-за куска хлеба? Единственное, о чем он в этот момент думал – это не продешевил ли. Тридцать сребреников за поцелуй – мало это или достаточно? Магдалина, небось, продавала свои подороже.

За этими мыслями незаметно останется позади мерцание воспоминаний Иудейской пустыни, и масличные сады Святого Афона, и коринфские колонны Святого Петра. Затем самолет полетит над клокочущими помоями захлебнувшейся в собственных отходах Европы, над осклабленной челюстью Скандивании, и наконец в иллюминаторах мелькнет тусклый свет керосиновых маяков Соловецкого монастыря.

– Через минуту входим в зону видимости из окон монастыря. Ты просил предупредить, – Илон Маск обернется к Иуде.

Иуда скомандует:

– Дивно! Значит, через минутку сбросить балласт!

– Есть сбросить балласт! – отзовется Эдик, выковыривая длинным ногтем из дупел зубов остатки попкорна.

Он дернет рычаг, разверзнется нижний отсек самолета, и увидят пузатые монастырские башни, и рассевшиеся на них безбожные чайки, и кот, пророчествующий безбожницам кары небесные, и рыбаки водорослеловецких галер, и весь вечерний Ареопаг, собирающийся на очередное внеочередное заседание (что-то они зачастят в последнее время), на сей раз посвященное выборам нового научного руководителя Района взамен уволенного Альфа Омеги, – все увидят, что прямо с неба на обнаженные камни бухты Благополучия летят трое. И даже если бы Бог не был запрещен Демократией и светила по-прежнему верили во что-либо светлое, меньше всего эти трое напомнили бы им ангелов.

– Зрелище номер три! – расхохочется, глядя в иллюминатор, Иуда, и до него донесется угасающий крик Сэмэна: «Не бзди, прорвемся!»

На серых камнях бухты Благополучия останутся лежать тела Иоанна, Прохора и Сэмэна, с переломанными костями и разбитыми черепами, то есть, на взгляд любого нормального человека, – совершенно мертвые. Вокруг них будет пыхтеть импотент-океан, уже не способный ни на приливы, ни на отливы, и только Район воссияет посреди черной земли, укутанной в ночь, как в никаб – так сияют в прорезь никаба обольстительные глаза молодой красавицы, над которыми ревнивый сапожник-муж уже занес самодельное шило, чтобы лишить ее последней возможности обольщать.

– Если глазик твой соблазняет тебя, то выколи себе глазик – так он, кажется, говорил? Вот мы и выколем, – прошипит Иуда и направит самодельное шило спасательного самолета прямиком на Район.