Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, – говорит Господь, который есть и был, и грядет.

– Он Альфа и Омега, Начало и Конец, Первый и Последний, – прохрипит Иоанн и продолжит, жуя окровавленные губы, отчаянно бормотать молитву о чуде, без всякой, впрочем, надежды – памятуя о том, как однажды, после самой истовой из всех неистовейших молитв, в самый длинный и самый треклятый день всех времен, Господь в чуде ему отказал.

Распластавшись на серых камнях Бухты Благополучия, в полузабытьи Иоанн вспомнит, как он молился, когда книжники и фарисеи, позавидовав славе Христа и приревновав к нему собственный свой народ, приговорили его к смерти, и чудо тогда произошло: испугавшись народного гнева, иудейский первосвященник отправил Христа на суд римского прокуратора Понтия Пилата, которому некого было к нему ревновать и завидовать нечему – Риму не было дела до иудейских мессий, Рим наслаждался своим языческим величием, не чувствуя, что, и сам он, и язычество доживают последние никчемные столетия.

Иоанн молился о чуде и когда Понтий Пилат, не найдя за Христом никакой вины, отправил его к царю, правившему в тот век Иудеей, и чудо снова произошло – Христос, от которого царь, уже наслышанный о нем, ждал фокусов, наскучил ему своими непонятными проповедями. Царь посмеялся над ним, но все-таки, обрядив его в светлые одежды, обозначавшие невиновность, отпустил восвояси.

И снова молился о чуде верный и самый молодой ученик Иисуса, когда его Учителя вернули Пилату и рядом с преторией собрался народ, который за этот короткий срок уже успел разлюбить Христа, так же быстро, как полюбил, – неверный народ, потерявший способность видеть что-либо, включая истину, лишившийся зрения не от бессонных трудов в темной пещере, записывая эту истину для потомков (как через много десятилетий сам Иоанн), а по наущению сатаны и его приспешников, книжников и фарисеев, опоивших народ зельем зависти, вызывающим отмирание не только зрительных нервов, но даже сердечной мышцы.

И чудо снова произошло. Пилат, для проформы согласившись со смертным приговором Синедриона, все же предложил отпустить Христа в честь светлого праздника Пасхи, уверенный, что не могут же иудеи ему отказать, ведь это их, а не его, Пилата, вековая традиция – отпускать приговоренного к смерти в честь светлого праздника Пасхи, и это их, а не его, Пилата, светлый праздник, отмечаемый в честь вывода Моисеем их, а не его, Пилата, предков из Египта, а приговоренных в этот светлый день оказалось всего два, и второй – известный разбойник, убийца, сын раввина Варраван, как же можно его предпочесть полоумному проповеднику, пусть и сектанту и бродяге, да мало ли в Риме сект и бродяг, голова от них кругом… Но неверный народ потребовал освободить сына раввина.

О, как молился Иоанн, ни на миг не отводя от неба своих тогда еще не ослепших глаз, стараясь даже не моргать, чтобы не проморгать благоволение Господа, когда Понтий Пилат в третий раз спросил толпу: «Что же мне сделать с этим вашим так называемым Царем иудейским?» – и толпа в третий раз закричала: «Распни его!» И тогда Пилат, не желая ссориться с иудеями, взял воды и умыл руки. В тот раз – чуда не произошло. С чего бы ему случиться сейчас?

– Не дергайся, дед! У тебя позвоночник сломан, – вдруг услышит Иоанн и почувствует на своем еле слышном пульсе чью-то теплую руку.

Вдалеке будет виднеться крепость, слепленная из валунов, за столетия покрывшихся изящным лишайником, раскрасившим стены монастыря в цвет пролитой крови, такой же, как хитон Иоанна.

– Зачем? – захрипит он.

– Что зачем? – прорычит сквозь зажатую в зубах «Шипку» плотник, туго перетягивая бинт.

– Зачем ты вернул нас к жизни?

– Я давал клятву Демократа, – пожмет плечами плотник. – Вот так, выйдешь к рыбакам за ламинарией для нанозеленки, а тут три пассажира выпали из самолета – и что мне оставалось делать? Пришлось сгонять за переносной реанимацией.

Будто подтверждая, что плотник говорит правду, чихнет ветер, донесшийся со стороны танцующего леса берез [смотри QR-код], покалеченных страшным морским ураганом, изогнувшихся, ища от него спасения.

– Спасения нет. Спасения нет, – Иоанн прохрипит что-то невразумительное. – Я неправильно понял ангела.

– Ой-ой-ой. Тут одним позвоночником не обойдешься. Тут и головешку подлечить придется, – плотник покачает медицинской шапочкой.

Танцующий лес в Соловках

Серые слезы заполнят иссохшие русла морщин на лице впавшего в забытье Иоанна, когда вдруг он услышит:

– Ты о тряпке своей переживаешь, что ли? Не бзди, прорвемся!

Мотнув разбитым черепом, обильно зашпатлеванным плотницкой нанозеленкой, Сэмэн полезет куда-то в глубины своих лохмотьев и выудит оттуда целый лоскут сожженной Иудой плащаницы Христа.

– Как? Как ты это сделал??? – подскочит в восторге Прохор, у которого еще полчаса назад были раздроблены все тазовые кости.

– Такая хорошая вещь столько лет так плохо лежала! Херовый я был бы вор, если б не урвал себе немножко, – Сэмэн, прежде чем отдать Иоанну лоскут, любовно огладит его. – Фильдеперсовая!

– У тебя же руки были связаны! – прохрипит Прохор.

– Ха! С развязанными руками любой фраер может украсть, а вы попробуйте со связанными!

– Обязательно попробую как-нибудь, – не удержится съязвить плотник.

Иоанн, еще не веря, продолжая то ли жевать бесполезные губы, то ли молиться, протянет дрожащую руку к лоскуту. Прижмет его к своим лохмотьям. Встанет, как будто внезапно к нему вернулись и целые позвонки, и вера, и жизнь, и молодость, и все, что есть хорошего на земле. Подслеповато нащупав Сэмэна, обнимет его – Сэмэн в кои-то веки смутится.

– Ну, ты че, пахан, ну, ты че в натуре. Я просто делал свою работу. Любой вор на моем месте поступил бы так же.

От счастья и благодарности у Иоанна закружится голова. Плотник подхватит его и усадит на камень. Сжимая лоскут, Иоанн схватит плотника за карман комбинезона и захрипит тихо, но уверенно:

– Это Плащаница. Ткань, в которую завернули тело распятого Христа. Тут его кровь.

– Тсс! – плотник перейдет на шепот, едва различимый в плеске волны. – Не надо ничего объяснять. Услышит же оно. Я все понял, все сделаю. А вы отлежитесь, пока нанозеленка не высохнет. Потом рыбаки вас доставят домой.

Лес будет толпиться прямо у Белого моря, рискуя рухнуть в него, как будто ждет не дождется, когда уже море согреется и можно будет в него окунуться. С неба свалятся три тяжелые капли, и тут же его прорвет теплым весенним ливнем. Зальет корпуса и часовни, двор с тайниками Савельича и ремонтную поликлинику, лес и болота, и замечется вороника, пленница почвы, которую так вкусно есть с простоквашей, как делали в дикие предпоследние времена дикие северные народы, да где же теперь отыщешь на белом свете и те безымянные северные народы, и ту простоквашу, и тот белый свет.

Хлюпая по набухающим лужам, плотник дотопает до своей ремонтной поликлиники, сунет в зубы «Шипку», подойдет к окну, выглянет наружу, озираясь. Закроет старые пыльные пластиковые жалюзи. Свет он включать не станет, посветит себе зажигалкой. Вынет из кармана лоскут плащаницы, внимательно изучит его.

В аквариуме разрезвится подаренный Альфа Омегой лещ.

– А ну марш на место! – скомандует плотник лещу.

Лещ с обиженной, насколько это возможно у леща, физиономией, выпрыгнет из аквариума и, слегка промахнувшись в темноте кабинета, шлепнется не на ту тарелку, которую он уже успел обжить и благоустроить, а на соседнюю – с прилипшими остатками отвратительной вяленой ламинарии.

Плотник бережно положит лоскут плащаницы в аквариум. Вокруг лоскута соберутся кипящие пузырьки. И в ту же секунду врубится сигнализация. Послышится приказ ИЯ – даже не приказ, а вопль.

– Немедленно прекратите работу! Немедленно прекратите работу!

«Сука, и в темноте все видит. Одно слово, змея», – подумает плотник и продолжит работу, отмахнувшись от ИЯ – от чего бы его предостерег любой нормальный человек, но рядом с ним в этот миг будет присутствовать только лещ, а копченым лещам обычно ни до чего нет дела, особенно если они не в своей тарелке.

– Плотник! Последнее тайваньское предупреждение! – взвизгнет ИЯ.

– Да подожди ты! Я тут деду с Автономии пообещал мир спасти, – как ни в чем не бывало снова отмахнется плотник.

На самом деле он будет просто тянуть время. По его расчетам, выделенная из плащаницы ДНК уже должна была начать обрастать плотью. Но нет. В аквариуме не произойдет ничего. И даже кипящие пузырьки как-то присмиреют и осядут обратно, как будто залягут на дно.

– Странно, – покачает головой плотник.

– Если вы не прекратите немедленно, вы будете депортированы в Автономию Демократии! – объявит ИЯ. – Кто позволил воскрешать этих троих?

– А как я мог их не воскресить? Я же давал клятву Демократа.

– Демократия запрещена Демократией!

– А-а-а, да? Это я был не в курсе. Это такое дело, хрен даже кто догадался бы до такого! «Демократия запрещена Демократией». Ишь ты! – плотник продолжит тянуть резину.

ИЯ поймет, что он просто издевается, и яростно захрипит:

– Все ваши баллы аннулированы! Орден святой свиньи конфискован!

– Это еще за что? – притворно возмутится плотник, продолжая выторговывать время.

– За долото! – ответно съязвит ИЯ.

Плотник быстро выудит из аквариума поросший каким-то мхом пластиковый градусник. Вглядится в него. С градусником все будет в полном порядке. Плотник положит его обратно, и, если бы лещу до чего-нибудь было дело, он заметил бы, что лицо хозяина омрачено небывалым недоумением.

Терпение ИЯ на этом иссякнет.

– Приступайте к депортации!

В коридоре раздастся глухое шипение гюрз. Но плотник их, кажется, даже не услышит. Углубленный в свое недоумение, он громко крикнет:

– Мадонна!

Мгновенно в проеме двери из подсобки появится женщина, немолодая, одетая во что-то закрытое, длинное, черное, с тонким лицом в красноречивых морщинах – по морщинам всегда можно определить, каким был человек и какую прожил невечную жизнь: был ли он лицемер, лгун или же бесталанный артист и поэтому без конца морщил лоб, был ли он молчалив и сердит и поэтому между бровями легли две глубокие складки, был он презрителен и недоволен, и поэтому вертикальные борозды возле рта тянут вниз его вялые губы. Морщины Мадонны расскажут о том, что она прожила жизнь, полную скорби и доброты.

– Что ты наделал, почему сигнализация? – встревоженно спросит Мадонна.

– Дай еще наноплазмы! – крикнет плотник, изо всех сил отжимая лоскут плащаницы.

Дверь в коридор распахнется, и в ней закачается широкая голова двухметровой гюрзы с острой чешуей и страшными вертикальными зрачками, парализующими человеческую волю.

– Они выслали дрессированных змей! – воскликнет Мадонна и подбежит к аквариуму. – Что у тебя там?

И тут Мадонна увидит лоскут. Сразу узнает его и сразу поймет. Побледнеет и едва удержится на ногах. Сделав глубокий вдох, тихо возьмет плотника за руку.

– Оставь.

– Как оставь? Тащи наноплазму! – всполошится плотник, увидев змею.

– Там нет Его ДНК, – тихо скажет Мадонна и возьмет из руки плотника мокрый лоскут. – Это просто лоскут. Просто лоскут Его плащаницы.

– Как же нет, если это Его плащаница? На ней его кровь! Любой человек оставляет следы ДНК!

– Вот именно. Любой человек. А он – не человек. Он, – Мадонна одной рукой прикроет рот, другой покажет пальцем куда-то вверх и прошепчет: – Он – Бог.

Дрессированные гюрзы, шипя, уже обовьют ее голени. Когда их с плотником потащат по лужам монастыря навстречу депортации в Автономию, Мадонна будет молчать. Она так же будет молчать, когда их выбросят на галеры поверх зловонного вороха ламинарии. И когда их вышвырнут на манхэттенской свалке, Мадонна все так же молча прижмет к груди лоскут, на котором хоть и не будет следов Его ДНК, но все-таки этот лоскут когда-то прикасался к телу Спасителя, Сына Божьего.

Ее Сына.