Верблюжья колючка является одним из главных пастбищных растений в зоне пустынь и богата сахарами, которые в теплую погоду выделяются у нее на стеблях в виде манны, широко используемой в пищу.

К ночи поверившая Иоанну шайка набьется в салон спасательного самолета. За штурвал сядет Илон Маск, который в своей первой, невечной жизни не только был внуком знаменитого авиатора, но и сам управлял собственными самолетами, летал даже на Марс и уже планировал основать там колонию, когда его планы нарушила ядерная война.

Убедив иродов и вероотступников, что все они могут переехать в райские кущи Района, если ему удастся найти ДНК Иисуса Христа, Иоанн направит спасательный самолет в Иудейскую пустыню, где веками катила свои нещедрые воды река Иордан, по которой никогда не ходили суда и на чьих берегах никогда не строили городов, но зато именно она расступилась перед Иисусом Навином, и он перевел наконец-то евреев аки посуху в Землю Обетованную, после того, как Моисей сорок лет водил их за собой по пустыне и тоже проделывал этот фокус с расступившимися волнами, и не с какой-то там хилой речушкой, а с Черным морем, но все-таки умер, так никуда евреев не приведя.

Небо будет пыхтеть, как засорившаяся выхлопная труба. Кто-то из шайки всхрапнет, кто-то станет латать свои обноски, кто-то посасывать высохший плавник воблы, и наконец, измученная этим длинным днем, полным непредсказуемых чудес и предсказанных знамений, шайка угомонится.

Иоанн будет непрестанно молиться, а Прохор, поначалу стараясь не отставать от Учителя, все-таки сдастся усталости и весь оставшийся путь, трясясь в прокуренном самолете, будет полуплакать, полуспать, как новорожденный.

– Горе живущим на земле и на море! Потому что к вам сошел диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остается времени, – по памяти прошепчет Иоанн, перелистывая свитки.

– Слышь, дед, хорош уже! Дай поспать! – зарычит, проснувшись, герпесный Эдик.

– Завали хлебало! Складно излагает, – прикрикнет Сэмэн на своего кореша Эдика.

Непонятное бормотание Иоанна напомнит Сэмэну колыбельную, которую в первой жизни ему пела мама, пока не вышла замуж за отчима.

Так они пересекут Атлантический океан, ориентируясь на единственный в беспробудной темени свет – сияние собора Святого Петра в Ватикане, построенного на месте цирка Нерона, где император развлекался тем, что скармливал львам христиан, что не помешало Петру обратить в христианство любимую жену императора.

Как и Соловки, собор Святого Петра пережил и ядерную войну, и потоп, и по-прежнему мог бы покрасоваться своими Рафаэлями и Микеланджело, если бы в мире еще было перед кем красоваться. Где-то в его подземельях будет покоиться тело Петра, и наверху все так же тускло мерцать его статуя с ключами от рая в руке (якобы переданными ему Христом), с выставленной вперед правой ступней [смотри QR-код], которую устремлялись потрогать тысячи полоумных паломников, веря, что, потрогав чью-либо бронзовую ступню, можно получить отпущение всех грехов.

Святой Петр

Глядя в иллюминатор, Иоанн вспомнит, что никому Христос ключи от рая не передавал, а сказал тогда Петру чисто символически, что у тебя, мол, Петр, ключи от Царства Небесного, имея в виду, что он может учить людей истине, и Петр, надо отдать ему должное, ровно это и сделал не только с любимой женой императора, но и с тысячами других жен и мужей, обрекая их, с одной стороны, на съедение львами, а с другой – на вечный покой рядом с Господом.

Когда последние блики Собора останутся позади и самолет погрузится в прежнюю тьму, Маск, заливая потом приборную доску, уже соберется объявить шайке, что топлива может не хватить на обратную дорогу, а он не знает, куда лететь, – но тут просияет луч следующего путеводного маяка – греческого Афона.

Иоанн даже прослезится, вспомнив, как, спасая Ее от римских плеток с наконечниками из костей диких животных, погрузился вместе с Ней на корабль, но они попали в бурю, и только истовая молитва помогла им прибиться к какому-то берегу, и это как раз оказался берег Афонской горы. Богородице так понравилось синее море, которого не было ни в Галилее, подарившей ей жизнь, ни в Иерусалиме, отнявшем у нее все, что она не сдержалась, попросила у Господа этот удел для себя, и по завету с тех пор ни одна женщина, кроме самой Богородицы, не может ступать на Афон, и монахи так чтут этот завет, что еще в предпоследние времена сделали его условием вступления Греции в Евросоюз, чего, конечно, никак не могла ожидать от них Богородица.

Проснувшись, шайка разглядит монахов, давящих виноград, выжимающих из оливок изумрудное масло и собирающих орехи для трапезы, как будто не было ни войны, ни потопа, но, если бы кто-то осмелился вывезти с острова хоть один затрапезный (в прямом смысле слова) орешек, этот орешек тут же бы обратился в пепел. А впрочем, за все последние времена никто так и не смог приблизиться к щедротам Афона, даже проходимцы из числа воскрешенных контрабандистов, промышляющих мелким бартером на фешенебельных свалках, где можно сменять банку кошачьего корма на королевскую тиару, а королевскую тиару – на авианосец, да только кому они интересны в последние времена, эти королевы и авианосцы, то ли дело кошачий корм. Контрабандисты давно нелегально обзавелись летательными протезами, вообще-то положенными только светилам и заслуженным работникам благотворительного секс-шопа, но на подлете к острову их неизменно одолевало внезапное головокружение, тошнота, слепота, глухота вкупе с изжогой, вызванной то ли кошачьим кормом, то ли угрызениями совести, – и они меняли маршрут.

Увидев орехи, герпесный Эдик поперхнется слюной, отклеится от иллюминатора и заорет:

– Сэмэн! Давай здесь тормознемся! Ты посмотри, сколько хавчика!

– Тех, кто приходит к ним без приглашения, они прибивают к скале! – скажет Иоанн и ткнет пальцем в отвесную скалу, к которой, на высоте ста метров от волн, будут пригвождены кандалами к острым камням одетые в черное люди. Иоанн умолчит, что в кандалы эти монахи заковали себя добровольно, и этим враньем во спасение старый пророк, может, и уменьшит количество веры во Вселенной, но точно увеличит количество в ней спасения – убережет древний Афон, и поэтому можно надеяться, что он не будет судим строго, когда придет время всем быть судимыми.

– Кто из вас, отроки, еще не верит в силу молитвы? – скажет Иоанн. – Разве не видите, что на земле уцелели только святые места, только те места, где много молились.

– А в натуре, по ходу, так и есть! – удивится Сэмэн.

Останется позади свечение Святого Афона, и тогда путь укажет третий, последний маяк на пути у спасательного самолета – древнейший из городов бывшей земли, град Давида, дважды разрушенный, сорок раз завоеванный, незыблемый и незабвенный Иерусалим.

Сквозь пыль иллюминатора и тысячелетий Иоанну покажется, что он видит мраморные дворцы, построенные возле Храма для Соломона и жены его, дочери фараона, и услышит, как пророки провозгласили Храм исключительным местопребыванием Господа на Земле, его, так сказать, резиденцией, где он останавливается, когда бывает проездом по каким-то земным делам – таким образом, пророки объявили Господа всего лишь гостем во дворце Соломона, и за эту гордыню Господь позволил Навуходоносору захватить Иерусалим, позволил грязным вавилонянам разломать Соломоновы золотые сосуды, сжечь дотла Первый Храм, убить всех детей Царя Иудейского у него на глазах и выколоть ему глаза, чтобы смерть собственных детей была последним, что Царь Иудейский увидел в жизни.

Так сгинул Иерусалим вместе с лилиями его, молитвами и мерзостями его, но годы спустя персиянин Кир Великий оказался и вправду великой души человеком, позволив евреям вернуться на Землю, завещанную им Господом, и построить Второй Иерусалимский Храм, который он, Иоанн, застал: вместе со всеми стоял в очередях за жертвенным голубем и, расталкивая менял, спешил показать птицу священнику, чтобы тот определил, нет ли в ней какого изъяна, устроит ли она Господа, – и наконец сквозь грязный иллюминатор слепой Иоанн сердцем увидит мерцание мраморных руин богоспасаемого Иерусалима, стоя лицом к которому тысячи лет молились евреи, куда бы ни занесла их судьба, а еврейская судьба, как известно, чрезвычайно заносчива.

– Приготовиться к снижению! – рявкнет Маск, вцепившись в штурвал, мокрый от его пота.

Ориентируясь на розовое мерцание Иерусалима, над которым будет как раз заниматься рассвет, самолет пойдет на посадку и уткнется носом в какой-то бархан. Иоанново сердце забьется, как жертвенный голубь, в ожидании снова увидеть камни Верхнего города, и никому не нужный деревянный театр, построенный Иродом, мечтавшим сделать евреев греками, и белокаменную Иродианскую улицу, вдоль ступеней которой, у подножия Храмовой горы евреи обменивали валюты всех известных в ту пору народов на полушекели, чтобы заплатить налог за паломничество во Второй Храм, и со слезами приготовится Иоанн увидеть руины этого Храма, разрушенного во второй раз незадолго до его смерти, когда евреи подняли восстание, потому что сделать их греками оказалось нельзя.

Но, первыми выбравшись из спасательного самолета, Иоанн и Прохор увидят одну лишь раскинувшуюся вокруг пустыню: неприветливые барханы, иссохшие кактусы, рогатых гадюк [смотри QR-код] и скорпионов. Неподалеку настороженно замрет лохматый броненосец, похожий на очень запущенную, изъязвленную лишаями таксу, на которую для потехи кто-то напялил рыцарские доспехи.

Рогатая гадюка

– Учитель, где Храмовая гора? – шепотом спросит Прохор. – Где дворцы, базары, улицы? Где Иерусалим???

– Ничего нет, отрок? – подслеповато прищурится Иоанн.

– Нет! Если Господь уберег другие места, где много молились, как же мог Он оставить Иерусалим? Нигде в мире не молились больше, чем в Иерусалиме.

– Значит, Господу было угодно сохранить эту землю, но уничтожить все, что построил на ней человек, – озираясь, задумчиво скажет Иоанн. – Что здесь происходило в предпоследние времена?

– Война…

– Долго?

– Кажется, всегда.

– Вот и ответ, – скажет Иоанн.

– Ща я те объясню! – вдруг вмешается Сэмэн, разминаясь на теплом песочке после неудобного сна в самолете. – Мне один фраер, которого я в заложники взял, очень складно все изложил. Есть такой закон сохранения массы. Одна шняга вытесняет другую шнягу, которая антагонист исходной шняги. Воевали здесь, по ходу, больше, чем молились, и зло вытеснило добро.

– Это правда, Учитель? – прошепчет Прохор.

– Я не знаком с законом сохранения массы. Но по нашим, Божьим законам, очень похоже, что правда, – согласится Иоанн.

На трапе появится Гитлер. Брезгливо оглядит пустыню, рогатых гадюк, паршивого броненосца и крикнет Иоанну:

– Это тут Моисей сорок лет ваших водил?

– И тут тоже, – нехотя отзовется Иоанн.

– А че они хавали тут? – спросит герпесный Эдик.

– Манну небесную, – пробурчит Иоанн, уставший второй день метать свой бисер перед такими непробиваемыми – хуже, чем броненосец! – свиньями. Даже древние греки, завсегдатаи эфесских борделей, были понятливее.

– Нет никакой манны небесной, – раздраженно бросит Маск. – Это манна верблюжьей колючки [смотри QR-код]. Она образуется по утрам в жаркую погоду. В ней полно глюкозы, фруктозы, трисахаридов и витаминов не только для того, чтобы прокормить блуждающих по пустыне, но и чтобы вылечить их понос.

– Никакого здесь нет противоречия, отрок, – скажет Иоанн Маску, лет десять назад отпраздновавшему свой столетний юбилей. – Господь сам решает, являть Ему чудо при помощи законов природы или вопреки этим законам, ибо он сам их придумал, и они не опровергают Божий закон, но подтверждают его.

Маск только утомленно закатит глаза, как прирученная преподобным Савватием ящерка Жиж.

– Короче. Вернуться вам надо за два часа до полуночи по византийскому времени. То есть за два часа до заката. Когда в этих ваших святых местах сядет солнце, я по темени не полечу.

Прохор пристроит к поясу своих невыразимых лохмотьев армейскую фляжку, найденную на одном из военных складов, в которую он припас радиоактивной воды с Манхэттенского водопоя, и они с Учителем двинутся прочь от самолета по холмистым грядам Иудейской пустыни, узнавая и не узнавая те места, где они жили и проповедовали, где Иоанну впервые явился Христос, а Прохору – Иоанн.

Всю дорогу, отхлебывая полглоточка из фляжки Прохора всякий раз, когда Прохор сам отхлебнет целый глоток, Иоанн будет вглядываться в пыльное марево, в котором нельзя было бы ничего разглядеть, даже если бы он был так же зорок, как змеи, видящие в кромешной тьме теплую кровь в чужих сосудах, но не укажет испепеленная воспоминаниями пустыня ни путеводной звездой, ни шелестом родника, ни фисташковой веткой, где та пещера, куда отнес распятого агнца Иосиф, знатный богатей, тайный Его ученик, и положил Его тело на камень, обвив плащаницей, в которой агнец лежал три дня до своего воскрешения, а значит, ткань хранит следы Его ДНК, и Иоанн непременно каким-либо способом должен эти следы обнаружить, а каким именно – подскажет Господь, кто же еще. И почему бы ему, действительно, их не обнаружить, ведь ДНК истребить так же сложно, как человеческие инстинкты, и гораздо сложнее, чем, скажем, рукописи, а ведь в одной из этих пещер аж в середине предпоследнего, двадцатого, века неграмотные пастухи-бедуины обнаружили подлинные ветхозаветные рукописи, написанные угольными чернилами на овечьей коже еще до рождения Иоанна и пролежавшие две тысячи лет в целости и сохранности в глиняных кувшинах [смотри QR-код].

Верблюжья колючка

– Как мы узнаем пещеру, Учитель? – не выдержит Прохор.

– По благодати ее, – предсказуемо сообщит Иоанн.

Три часа пробредут путники в поисках благодати по холмистым грядам Иудейской пустыни, но не встретится им ничего, что могло бы хоть отдаленно сойти за благодать: ни следа реки Иордан, высохшей еще до последних времен, ни Мертвого моря, в которое она когда-то впадала, но не смогла напитать его, и оно оправдало свое название, ни оазисов с фисташковыми деревьями, ни даже шакалов, не говоря уже о леопардах и бегемотах, живших на этих измученных берегах в библейские времена. Ничего, кроме песка и камней, тех самых камней, про которые еврей Иоанн Креститель говорил другим евреям, кичившимся, что они богоизбранные: «Бог и из этих камней может воздвигнуть детей Аврааму».

Свитки Мертвого моря

На пятый час во фляжке закончится вся вода. Редкие кактусы, попадающиеся на пути, будут иссушены, безнадежны, и сгодились бы только на подушки для афонских монахов, если им было мало смирения в виде прибитых к отвесной скале кандалов. Прохор малодушно помыслит, что они останутся здесь навсегда и что он-то, конечно, вполне это все заслужил, будучи, без сомнений, великим грешником – не на деле, так в помыслах – причем, несмотря на молодость, его помыслы отдавали заметное предпочтение чревоугодию, нежели прелюбодеянию.

«Я-то ладно, но он-то за что? Он же святой! Вроде бы…» – подумает Прохор, покосившись на своего Учителя: неужто и в этом иссохшем теле, похожем на древний пергамент из овечьей кожи, свернутый в такой худосочный свиток, чтобы он мог пролезть в горлышко глиняного кувшина, могут таится бездны чревоугодия. Но тут Прохор вспомнит, что Учитель его ничего не ел с самого своего воскрешения, и откажется от своих беспочвенных подозрений.

Иоанн же и не заметит, как его постепенно начнет покидать сознание, и марево в его голове сольется с маревом Иудейской пустыни, и в ней ему померещится Царь Давид, предок Христа, убивший камушком из рогатки трехметрового Голиафа, когда он, Давид, не был еще Царем Иудейским, а был зятем другого царя и прятался от его смертоносной зависти здесь же, на ржавых песках, – и Иоанн пробормочет вслед за Давидом его слова:

– Боже! Ты Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я, Тебя жаждет душа моя, по Тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной… – и вдруг, запнувшись, Иоанн упадет и вскрикнет.

Вскрикнет!

Прохор никогда раньше не слышал, чтобы Учитель вскрикивал – тем более чтобы он криком прервал собственную молитву! Иоанн не сделал бы этого, кажется, даже если бы в него во время молитвы ударила молния. Прохор сорвется с места, бросится поднимать Учителя, запутавшись в своих и его лохмотьях – и вдруг пронзительно вскрикнет сам:

– Гадюка! Нас укусила гадюка!

– Оближи! – спокойно прохрипит Иоанн.

– Гадюку???

Иоанн только молча махнет рукой, уставший от всеобщей непонятливости, и Прохор вспомнит, что укушенному змеей следует высосать яд, и, видимо, Учитель имеет в виду именно это. Секунду Прохор поразмышляет, с чьей ноги ему начать – с Иоанновой или собственной – и, разумеется, присосется губами к щиколотке Иоанна, из которой будет торчать в капле крови что-то похожее на дьявольские рожки гадюки.

– Что ты делаешь, песья твоя голова!? – прохрипит Иоанн, употребив последние силы на то, чтобы отпихнуть Прохора, присосавшегося, как пиявка.

– Дьявол явился в форме рогатой гадюки, чтобы не пустить нас к пещере! – воскликнет Прохор.

– С чего бы он явился? Разве я о чем-то просил дьявола? Я просил Бога, – спокойно ответит Иоанн. – Бог нам и явился, послав нам свою манну.

На этих словах Иоанн с великим трудом вытянет из-под своей ноги стебель верблюжьей колючки, которая и «укусила» и его, и Прохора. Стебель будет щедро покрыт сверкающей манной, полной глюкозы и трисахаридов, как и обещал Маск, не пожелавший, впрочем, признать в этом волю Божью.

От души нализавшись манны, Иоанн и Прохор почувствуют прилив новых сил, а вместе с ними – надежды и веры.

– Не по щедрости Господа просто послать нам немного сахара. Он послал нам какой-то знак. Ну-ка, подсоби, – Иоанн возьмется за старый, одеревенелый стебель верблюжьей колючки и примется тащить его из песка.

Прохор пристроится помогать, и вместе они станут похожи на детскую сказку про репку, и закончится все так же благополучно, как в сказке: вдвоем они вырвут двадцатиметровый корень, позволяющий верблюжьей колючке, самому непримиримому из растений, находить воду там, где десятки лет не было ни ручья, ни дождя, словно бы оно рыло в земле свою собственную скважину, как рачительный хозяин какого-нибудь особняка предпоследних времен; этот корень потащит за собой склоны бархана, и осыпавшийся песок откроет заваленный вход.

Вход в пещеру.

Прямо у входа будут расти несколько маленьких свежих кактусов, украшенных розовыми цветочками, как будто пещера только и ждала, когда ее освободят от бархана, и теперь машет своим спасителям приветливой занавесочкой. Учитель благоговейно всхлипнет, узнав этот каменный склеп, куда он вошел вслед за Петром, когда Магдалина прибежала в слезах рассказать, что враги Спасителя не оставили его и после смерти, осквернили Его могилу, нарушив закон, оскорбили место вечного упокоения, ибо она, еле дождавшись конца субботы, когда ничего нельзя делать, приготовила благовонные мази для бальзамирования и на рассвете пришла в склеп, который богатей Иосиф, тайный христианин, приготовил для себя, но уступил Христу, опередившему его в смерти (чего ни он, ни другие тайные христиане никак не могли от Христа ожидать), и вот пришла она с мазями в склеп, куда положили тело Христа, завернув в полотняный саван, пропитанный алоэ и смирной, но тела там уже не было! – кричала безумная Магдалина, и Иоанн, тогда еще юноша, первым рванул к пещере.

Как и тогда, содрогаясь, Иоанн вместе с Прохором проникнет в пещеру. Их окутает прохладная мгла, но не такая, как в Автономии, а ласковая, баюкающая – и все-таки беспробудная, да и кого было будить в Иудейской пустыне, где уже лет пятьдесят не было ни иудеев, ни мусульман, перебивших друг друга еще до ядерной войны, ни вообще хоть кого-нибудь, в ком рогатые змеи могли бы в кромешной тьме узреть теплую кровь.

В этой тьме ученик и Учитель примутся шарить руками вокруг себя, пытаясь найти что-то, могшее принадлежать Спасителю. Но вокруг будет только шипеть, как гадюка, песок, вспорхнет хладнокровная – в прямом смысле слова – летучая мышь, и расслышится бормотание Прохора:

– Двадцать тысяч пятьсот девяносто девять, двадцать тысяч шестьсот…

– Как странно ты молишься, – отзовется Иоанн.

– Я не молюсь. Я считаю секунды. Я их всю дорогу считал. Учитель, уже близится полночь по византийскому времени. Они улетят без нас!

– Не улетят. Сэмэн не даст им без нас улететь.

– Сэмэн? С чего бы это?

– Он уже наш, – скажет Иоанн.

– Наш??? Сэмэн??? – Прохор в кои-то веки осмелится возразить Учителю. – Ты его плохо знаешь.

– Я, отрок, плохо знал и ту хозяйку бани в Эфесе, у которой, помнишь, мы воскресили сына, и она уверовала. Я плохо знал царских вельмож, богатых язычниц, их мужей и детей и вообще всех тех, кто потом прятался в катакомбах или шел в цирк на съедение львам с благодарностью за то, что Господь дал им возможность стать Его мучениками. Я плохо знал их всех. Но у всех у них после разговоров со мной появлялось то, что появилось сегодня в глазах Сэмэна, – Иоанн вдруг возьмет руку Прохора и покажет ею куда-то во тьме. – Вот это!

И Прохор, повернувшись, увидит мелкие вспышки необычайного, ярко-зеленого света.

– Это светлячок! – с восторгом воскликнет Прохор.

– С точки зрения законов природы – да, это светлячок. А с точки зрения наших с тобой, Божьих законов, это искра Божья. Она показывает нам путь. Подними-ка этот камень, – Иоанн снова возьмет руку Прохора, как это делают аутисты или те, кто находится в кромешной тьме, и укажет ею туда, где действительно над большим камнем будет роиться целое облачко Божьих искр. Остолбеневшему Прохору останется только дивиться, как подслеповатый Иоанн мог разглядеть этот камень, ведь сам он его не приметил, хотя не был подслеповат.

Поднатужившись, Прохор оттащит камень. То, что окажется под ним, будет мерцать серебряным светом – то ли так отражается облачко светлячков, то ли таковы свойства ткани той самой плащаницы, в которую знаменитый богатей, тайный ученик Иисуса, завернул Его тело, выпросив его у Пилата.

– Спасены, спасены! – Иоанн выберется из пещеры и поднимет глаза к небу, солнце которого уже будет клониться к западу, зловеще чернеющему над горизонтом. Он будет словно бы ждать от неба подтверждения своих слов о спасении, но небо притихнет, и божьи искры угаснут, и неоткуда будет понять Иоанну, действительно ли в этой нетленной тряпице он обрел спасение человечеству, или вовсе не надо было ее искать, а значит, этот опасный путь пешком через полную воспоминаний пустыню они с Прохором проделали зря, и спасательный самолет, чей проржавленный пеликаний зоб по-прежнему мог мы вместить до тридцати тонн спасения, в этот раз никого не спас.