Недалеко от Сосновой губы он воздвиг крест и построил келью. Так было положено начало иноческой жизни Савватия на Соловках, где он жил, «к трудам труды прилагая, радуясь и воспаряя умом к Всевышнему».

Эту божественную ночь, страшную и благословенную, Альфа Омега проведет с Машенькой – но вовсе не так, как предпочли бы разбирающиеся в сортах вожделения постояльцы Автономии Демократии.

Нацепив летательные протезы, Альфа Омега и Машенька полетят на соловецкую Голгофу, гору на дальнем острове архипелага, где не ловит ИЯ, которую так назвали в допотопные времена в честь другой, допотопной горы, у которой такая же высота и где когда-то случилось что-то невероятно важное, необратимое, роковое для человечества, но никто не знает, что именно – даже ИЯ не знает, Альфа Омега спрашивал.

В ту ночь, одну из последних ночей последнего года последних времен, луна посеребрит дикий остров, ради которого полтысячи лет назад преподобный Савватий оставил свой Валаам, где много лет он подвизался «со всяцем смирением и многим терпением и кротостию зельною» (по крайней мере, так поведал о нем летописец в те годы, когда память полагалась не на вшитые в руку чипы, а на два или три пергаментных свитка, исписанных каким-нибудь Пименом, решившимся закопать свою молодость у пергамента в затхлой каморке, когда только такими пименами и окормлялась письменная история человечества). Узнав, что остров почти целый год окружен мертвыми льдинами, что земля эта абсолютно непригодна для жизни, Савватий возрадовался и за два дня переплыл море, чтобы поселиться именно тут, где не росли ни рожь, ни ячмень, где никто не жил и не мог бы жить, – тут он обстроился, пообвыкся, покорный холоду, голоду, тьме и безмолвию, требующими еще большей кротости зельной, чем Валаам.

– Была здесь когда-нибудь? – спросит Альфа Омега, когда они приземлятся на берегу вместе с ягненком, который не захотел оставаться дома один.

– Не-а.

– Это гора Голгофа. В переводе с арамейского – «череп».

– Опять тебя на древние языки потянуло! – улыбнется Машенька.

Альфа Омега тоже улыбнется, от чего по его лицу солнечным зайчиком запрыгает ямочка. Он смущенно поправит бейсболку и вытащит из рюкзака маникюрный набор.

– Это тебе, – Альфа Омега, смутившись, протянет безделушку Машеньке.

Машенька жадно схватит сломанную перламутровую коробку со ржавыми щипчиками и кусачками и сладко промурлычет:

– Шикардо-о-ос!

Хлебнув нарзанной весны, луна взойдет над багульником, стелящимся до горизонта, и двое пойдут в вересковом свете по лугам, где в прогалинах уже оперятся одуванчики, замелькают синие, белые и зеленые лоскуты ландышей и пролесок, и весна пустится в русскую плясовую, развернув над землей сине-бело-зеленый платок с желтой одуванчиковой бахромой.

Тоненькие березки будут карабкаться вверх по Голгофе, как альпинистки из предпоследнего века, рисковавшие жизнью ради покорения ненужной вершины, когда человечество еще не поплатилось за свой неисповедимый инстинкт что-нибудь обязательно покорять – вершины ли, народы ли, весь ли бывший земной шар.

Вдруг перед Альфа Омегой и Машенькой откроется, в деревянной раме тонких берез, чудная картина густого, ровного, совершенно зеленого поля, перекатывающегося волной, на котором, синхронно клонясь и выпрямляясь, вытянутся никогда не виданные Альфа Омегой и Машенькой колоски.

– Это что? – прошепчут они почти хором.

– Эка невидаль! Это хлеб-от! Хлеб – всяму голова. Аль вы чужане? – из темноты на них уставятся два ясных глаза какого-то старика, на вид немыслимо древнего, как если бы ему было лет пятьсот – впрочем, именно так и будет. В руках у старика, как фонарик, будет гореть зажженный древесный гриб.

– А я иду, думаю, поблазилось мне по летам моим – ан нет, не поблазилось! Исполать вам, крещеные! – приветливо скажет старец и подивится звуку своего голоса, который он привык слышать только в пении тихих псалмов и в молитвах.

– Как это, крещеные? – тихо спросит Машенька, прячась за Альфа Омегу.

– А как это, некрещеные? – переспросит старец, сохранивший, несмотря на свои пятьсот лет, замечательный слух, нюх и зоркость. Он даже повыше поднимет гриб, чтобы разглядеть диковинные некрещеные лица.

– Вы кто? – изумленно спросит Альфа Омега.

– Я-то? Раб Божий Савватий.

– Лишь бы не было войны, раб Савватий, – поздоровается Альфа Омега.

– Рабство на Соловках давно отменили. Только в Автономии можно, – уточнит Машенька.

– Истинно ли говоришь? Отменили? Вот хорошо-то! Воздадим, рабы Божии, благодарность Господу!

– Как вы тут оказались? – спросит Альфа Омега.

– Дык спокон веков я туточки подвизался, – Савватий пригладит длинные, мягкие, совершенно белые волосы. – При Василии Темном приплымши. Век пятнадцатый от Рождества Господа нашего Иисуса Христа.

– Вы что же, с тех пор не умирали? Или вас воскресили? – спросит Машенька и с еще большей подозрительностью уставится на старца и, особенно, на древесный гриб.

– А я и сам, грешник, не ведаю. Все в трудех да в молитвех, Господу благодарение. Не заметил ни как помре, ни как воскресе. А может, и не помирал вовсе.

Дымящийся гриб качнется и осветит черное одеяние старца, поморские кожаные сапоги, сшитые швами вовнутрь и перевязанные ремешками, чтобы не промокали, и рядом – маленький одуванчик, пробивающийся в прогалине.

– Охти-мнеченьки, чуть не раздавил. Гляньте, чудо-от какое! – старец ловко нагнется к одуванчику, не замечая тяжесть берестяного короба за спиной.

– ИЯ говорит, что чудес не бывает. У нас на Районе цветочки пошикардоснее. Скажи! – Машенька слегка пихнет Альфа Омегу локтем отремонтированной руки.

– Ну, этот действительно какой-то такой… незамысловатый, – тихо согласится Альфа Омега, которому совсем не захочется огорчать старика, но еще меньше захочется увеличивать количество вранья во Вселенной.

– А может, именно в его незамысловатости и был Его замысел? – непонятно ответит старец. – Ты думаешь, мил человек, одуванчик случайно так неказист? А ведаешь ли, что, ежели его сорвать, он на следующий год вырастет низко, будет стелиться прямо к земле, чтобы его не приметили! А еще как Он о нас позаботился, что одуванчик раньше других зацветает весной, и все части у него в пищу пригодны. И пчелкам пир, и рабу Божьему Савватию.

Раб Божий прищурится, вглядится в лица нежданных путников, задумавшись, муж ли это с женой или брат с сестрой, и улыбнется, вспомнив, как Авраам выдал Сару за свою сестру и ничуточки не соврал, поскольку его жена и была его единокровной сестрой, в чем никто не видел ничего зазорного в ветхозаветные времена, а сестрой он велел Саре назваться, опасаясь, что его убьют ради ее красоты, и она так и сделала, а когда фараон, действительно прельстившись красивой Сарой, взял ее к себе, разнообразные кары постигли почему-то его, а не Авраама; и потом Авраам проделал то же самое еще раз, уже с другим местным царьком, и даже весьма обогатился на этом, когда царек, забравший себе Сару, вынужден был вернуть ее мужу и еще откупиться – то ли от Авраама, то ли от Божьей кары – рабами, скотом и тысячей шекелей серебра; и так Авраам и Сара фактически промышляли: красивая Сара называла себя сестрой, а не женой Авраама, и за все это никаких кар Господь на друга своего Авраама не насылал, разве что повелел ему обрезаться, когда ему уже было без года сто лет, что, надо полагать, малоприятно.

Раб Божий Савватий улыбнется светло, радуясь, что ветхозаветные времена давно сгинули и истины их уважительно, тонко, но все-таки опровергнуты Спасителем, и монаху не нужно искать слова, чтобы выразить все это ясно и определенно, хотя бы потому что он уже полтысячи лет почти и не разговаривал ни с кем, кроме Господа.

– Пойдемте, я вас пивом из одуванчиков угощу. Пирожки у меня с вязигой, шаньги – воскресение же сегодня, рыбаков хотел-быт порадовать.

Альфа Омега и Машенька молча переглянутся, Машенька хихикнет одними глазами и, поманив ягненка, разрезвившегося на лугу среди пролесок, филигранных, как сапфировая подвеска и простых, как медный крестик, они пойдут за Савватием.

Белое море, обнимающее Соловки, замерцает отражением полной луны. Лес дохнет прелым папоротником, за мягкими лапами елок зарозовеет, и Савватий весело сообщит:

– Вона уж и светок.

Ночь действительно станет клониться к рассвету, невидимые, робко заголосят проснувшиеся дрозды, их песня чем-то напомнит мелодию лютни, выдуваемую австралопитеками на Запретном Районе, только чище, звонче и как-то живее, что ли. Над подснежниками и пролесками зажужжит орава настоящих шмелей, и все на Голгофе будет приглушеннее, тише, чем на Запретном Районе, как пролеска, больше похожая на медный крестик, чем на сапфировую подвеску, все будет как-то ближе к телу, к уставшему от последних времен телу нормального человека.

– Я никогда не видело такого красивого… это что, рассвет?

– Рассвет-то он, положим, рассвет, а ты, деушка, чужанка, штоль? Немка? По-русски не разумеешь? Пошто о себе говоришь «оно», ежели ты деушка?

– Потому что я не деушка, а оно! – гордо скажет Машенька.

– Демократия охраняет тайну редактирования эмбриона. Оно действительно оно, – пояснит Альфа Омега и почему-то покраснеет.

– Охти, позабавили мя, грешника! А ты, деушка, в зеркало на ся посмотри – какое же ты оно? И не надоть спрашивать никакую демонкратию, вразуми ее Господь.

– В последние времена нет зеркал. Они все разбились в ядерную войну, а производство чего бы то ни было запрещено Демократией – в целях экономии электроэнергии, – снова пояснит Альфа Омега.

– Это у вас времена разбитых зеркал, получается? Охти-мнеченьки, какие демоны – такие и демонкратии. По грехам нашим, – станет сокрушаться Савватий. – Ну, ничего, вот рассветет – ступайте к колодцу, он вам и зеркало. В мои времена деукам других и не надобно было. А то лучше вообще переезжайте ко мне. На энтом острове все есть. Всяко ить переедете.

– С чего это вы взяли? – возмутится Машенька.

– А я прозорлив.

– Что значит прозорлив?

– А вот так бывает, что, когда у человека много веры, ему видно будущее.

От этих слов Альфа Омега остановится среди луга как вкопанный и потрясенно посмотрит на странного старца.

– Как вы могли это открыть?! – Альфа Омега быстро полезет в рюкзак за своим ноутбуком. – Вот же, тут у меня доказано: энергия веры способна преодолевать скорость света и поэтому может обгонять время и показывать, что будет завтра! Но вы-то как это открыли? У меня на это ушел квадриллион человекочасов экспериментального программирования, а у вас тут даже компьютера, кажется, нет!

– Дык это не я, мил человек, открыл, это Он мне открыл.

– Кто – Он??? – в еще большем смятении спросит Альфа Омега.

– А вот вернетесь – я вас и познакомлю, – прищурится Савватий и легко, как погремушкой, тряхнет груженым берестяным коробом.

Жилища старца еще не будет видно за еловым леском, когда послышится блеяние небольшого овечьего стада. Ягненок Я, задрав в восторге велюровый хвостик, обернется на Машеньку и Альфа Омегу, как бы отпрашиваясь, и, получив разрешение, полетит к заросшей лиловым багульником просоленной и прокопченной черной избушке, такой махонькой и приземистой, что предпоследние люди приняли бы ее за сторожку – и действительно, это будет жилище одинокого сторожа сгинувшей жизни, стерегущего потерянные времена – как верный пес сторожит заснувшего во хмелю хозяина – в надежде, что человечество проспится и снова придет в себя.

У входа в лачугу на грубо выструганном из сосны столе будет лежать дранка для плетения корзин, деревянный гребень-черпак для сбора ягод и корыто. В глубине забелеет печь, на ней – березовая кора для растопки, а верхом на коре – маленькая зеленая ящерка; увидев пришельцев, она с неудовольствием покачает головой и слезет на земляной пол. В светлом углу замерцает сосновая полка со стоящими на ней черными досками, на которых в мерцании единственной свечки будут смутно виднеться очертания древних лиц. Под черными досками, на полу приютится маленький, богато вышитый коврик, а в дальнем углу – все тома Большой Советской Энциклопедии.

Войдя в лачугу, Савватий засуетится, накроет один край стола вязаной белой скатертью, на другой половине оставит только большую засаленную растрепанную книгу и почнет метать на скатерть шаньги с овечьим творогом и вороникой, пирожки, княженику, морошку. Вместе с ним замечется зеленая ящерка, подавая маленькой лапкой упавшие крошки, которые старец тут же будет съедать – вот и весь его ужин.

– Утречком я вьюнка наловил да наварил, – пропоет старец, ставя на стол деревянный поднос с беломорской миногой.

– Как? Разве в море есть рыба, кроме селедки? – изумится Машенька.

– А куда ж она, милая, денется? У Господа все есть.

– У вашего господина? Вы все-таки раб? – Машенькины черный и золотой глаза засверкают от любопытства.

– Господин? Не-е. Отец он Мой.

– Надеюсь, не такой ворчливый, как мой батя, – улыбнется Альфа Омега.

– По-разному быват. Быват, и рассердится, когда есть на что рассердиться. Но он любит меня. И вас любит.

– Нас-то он откуда знает? – спросит Машенька, хлопая ангоровыми ресницами.

– Знает-знает, он все знает.

– Все знает только ИЯ, – возразит Машенька.

– ИЯ? Это что еще за чуда-юда такая? Про лешего слыхал, про болотного змея слыхал, про ИЯ не слыхивал.

Машенька кокетливо поднимет абрикосовые ручки и покажет свои чипы, которые засверкают от мерцания восковой свечки.

– Охти-мнеченьки, – вздохнет Савватий. – Вот как у вас теперь его величают – ИЯ! Под разными именами хоронится лукавый. Да сколько ни хоронись – все будут хоронить.

Альфа Омега, пытаясь понять старца Савватия, притихнет, будет только смотреть по сторонам, то ли растерянно, то ли как будто вспоминая что-то, пролистывая лежащую на столе большую засаленную и растрепанную книгу, не понимая в ней, разумеется, ни буквы.

– Что здесь написано? – спросит Альфа Омега старца.

– Видишь, как плохо без ИЯ! – скажет Машенька. – Так бы отправил запрос – и оно бы тебе сразу выдало краткое содержание.

– А вы что же, болезные, грамоте не разумеете? – всплеснет руками Савватий.

– Мы жертвы ликпися! – с гордостью сообщит Машенька.

– Ликпися? – усмехнется Савватий. – Ну, давай-ка я вас научу, коли добрые люди. Это вот буква А. Анева, – старик махнет рукой в махонькое розовеющее окошко, и вдруг с печи раздастся противный голос зеленой ящерки:

– Анева – это длинная полоса рассвета вдоль горизонта, – ящерка укоризненно закатит глаза. – Они ж не понимают твою поморьску говорю, Савватий!

Машенька и Альфа Омега едва не упадут с единственной в лачуге сосновой лавки и ничего не успеют вымолвить, когда Савватий, боясь испугать путников, быстро пояснит:

– Ящерка это моя. Жиж ее кличут. Жиж – на поморском ящерица. Азбуки не было у меня, я ее по вот энтим книжицам грамоте выучил, дык она, вишь, чересчур грамотная и стала, не чета нам, грешникам, – Савватий махнет рукой на сложенные в углу тома Большой Советской Энциклопедии. – Узников я тут прятал, горемычных, вот они мне подарочек-от прислали, когда им от нового царя пощада-то вышла.

– Он имеет в виду хрущевскую оттепель, – снова закатит глаза ящерица.

– Разве животное можно обучить говорить и читать? – изумленно спросит Альфа Омега.

– А ты поживи полтыщи лет один – и корыто научишь.

– У нас на Районе тоже животные разговаривают, – напомнит Машенька Альфа Омеге.

– Так они же не настоящие, – возразит Альфа Омега.

– А ежели можно сделать что-то ненастоящее, неужто вы, некрещеные, думаете, что настоящее, Господом созданное, до него не дотянется? Вот скажи, ежели ящерице на энтом Районе твоем хвост оторвать, то есть, почитай, половину ее оторвать, сам он обратно вырастет?

– Сам, может, и не вырастет, но плотник его быстро починит, – сообщит Машенька.

– Вишь! А у Господа – сам вырастет. Без всяких энтих ваших конпьюнтеров. Вишь, как придумано!

– Почему же до вас никто животных не научил говорить? – с искренним интересом спросит Альфа Омега.

– Дык у них времени не было, мил-человек! А у меня – пятьсот лет, – рассмеется старец и вернется к буквам. – Энто вот Бэ – бахилы, – старец покажет на свои невиданные поморские сапоги с ремешками. – В большом углу-от Божница с иконами. А вон багула, сонная одурь, – продолжит старец, показывая на вереск, заглядывающий через порог в открытую дверь. – Головушка от ей кругом идет, но раны она заживляет. Вишь, сколько ее по этой весне разрослось – не иначе кого врачевать придется. У Господа ить все вовремя.

– А это что за буква такая смешная? – перебьет, не дослушав, Машенька.

– Это Ю. Вот слово – ЛЮБОВЬ.

– Лю-бовь, – прочитает по слогам Альфа Омега. – ИЯ говорит, что это психическое заболевание.

– А Большая Советская Энциклопедия говорит, что это интимное чувство, устремленность на другую личность, человеческую общность или идею, – отчеканит ящерица.

– Я знаю, что такое любовь, – скажет Машенька и почему-то расстроится. – Это когда целуются. Как птеродактили на Районе.

– Охти, нет, деушка. Когда просто так целуются, как птерондактили, упокой Господь ихние души, никака это не любовь, а вовсе, могет быть, и наоборот. А любовь – это мед шмелиный. Это сладость быти. Нет любви – и нет сладости. Сказано же: «И будут двое одно!» А разлучились две половинки – смерть разлучила, супостат какой или даже просто командировка – и все, свет не мил и не бел – скатерть вот, вроде была бела еще давеча, глазки радовала, а разлучились любимые – и поблазнится скатерть серой, унылой, лишней: ни пирожка откусить нету охоты, ни квасу выпить, ни просто с полатей слезть – мается тело, жити не может, и то сказать, как человеку на свете жити, ежели отрубили его половину? Человек – он ить не ящерица.

Зеленая ящерка даже как будто зардеется от смущения и гордости быть упомянутой в научном диспуте, еще и в таком комплиментарном ключе.

– А бывают книжки про любовь? – спросит Машенька.

– Книжки только про любовь и бывают. Вот самая главная, – старик покажет на замасленную, потрепанную Библию на столе, которую все это время листал Альфа Омега.

Старец встанет из-за стола и опустится на колени на маленький вышитый коврик перед божницей.

– Ну, ступайте, некрещеные. Мне молиться пора. Спокон веков так надолго я от Него не отвлекался.

Выйдя в чисто выметенный двор, Альфа Омега и Машенька первым делом пойдут к колодцу, к которому прислонится длинный кол с ковшом на конце, посмотрят в колодец и увидят, что оттуда на них глядят мужчина и женщина – здоровые, сильные, рослые и красивые человекоподобные, а может, даже и люди.

– Ой! Я реально похожа на девушку. Это потому, что я пропустила прием стабилизаторов! – с ужасом прошепчет Машенька.

– Ты мне такая еще больше нравишься, – смущенно скажет в ответ Альфа Омега.

И поскольку на соловецкой Голгофе не ловит ИЯ (а значит, не может поймать), они сделают кое-что категорически запрещенное – возьмутся за руки. В эту минуту долгого светка над Голгофой, пока розовая анева будет сочиться в Белое море, им будет наплевать на то, что рукопожатия и держание за руки входят в раздел противоправных действий Списка Свобод, как и складывание ладоней для молитвы, – впрочем, этот запрет был вполне избыточным, никто и так не умел молиться, последние, кто это делал, перестали после ядерной войны, посчитав, что раз Бог допустил такое, значит Бога нет, повинуясь неисповедимому инстинкту человечества винить кого угодно, кроме себя.

В час верескового рассвета одного из последних дней последнего года последних времен двое соединят руки друг друга – и здесь вездесучее ИЯ имело бы все основания расхохотаться над нелепостью этого русского взаимно-возвратного местоимения: насколько же все логичнее в английском, где говорят не «друг друга», а «каждый – другого», и только русские имеют наивность полагать, что каждый другому – друг. И ведь действительно, в этот рассветный час у колодца в еловом лесу проснется вовсе не дружба, а то, что Савватий называет сладостью быти, и вдруг, в тот миг, когда двое почувствуют эту сладость, на сиреневом небе рассвета внезапно появится яркая зеленая крапина, уже знакомая вам, читающим эти строки, поскольку это произойдет одновременно с окончанием молитвы Иоанна на гарлемской свалке.

– Что это? – в страхе и восхищении ахнет Машенька.

Старец Савватий выйдет на порог своей просоленной и прокопченной сторожки и увидит, как все небо заволакивает фиолетовым и зеленым светом.

– Это… это, дети, багрец! Охти ж, сполохи!

Машенька в восторге и недоумении откроет рот, обнажив вечномолочные зубы.

– Багрец в переводе с поморского – северное сияние, – пояснит ящерица.

– Спаси, Господи. Мы с Жижом багреца, почитай, сорок весен не видели! А вы говорите, чудес не бывает.

Но чудо это или не чудо, иллюзия или совпадение, никто никогда не узнает, и Альфа Омеге останется лишь удивляться и наблюдать, как вслед за погасшим сиянием гаснут одна за другой, сдаваясь новому дню, керосинки на маяке, окаймленном еловым бором с ладными шишечками, а на другом конце света и в ту благословенную ночь, и до конца своих дней, которые никогда не закончатся, Иоанн нет-нет да и будет с грустной улыбкой задумываться, был ли божественный свет этой ночи вымоленным им у Господа чудом, был он божественным в прямом или только в лирическом смысле слова или же просто одной из природных нелепиц последних времен, когда полярная вороника растет на одних островах с субтропическими мимозами, а северное сияние застилает все бывшее северное полушарие, и видно его одновременно и на нью-йоркской свалке, и на соловецкой Голгофе, но Иоанн будет даже рад, что ему не суждено разгадать Божий промысел – не спрашивать же напрямую у Господа! – поскольку Господь сам решает, где и когда Ему промышлять.