Чудо – в мировоззрении теизма нарушение по воле всемогущего Бога естественного хода вещей – той же волей установленных законов природы.

Шайка Сэмэна спрячет угнанный самолет в Гарлеме, самой черной дыре Манхэтенна, облюбованной закоренелыми иродами вроде американского матроса, пользующегося особым уважением гарлемцев не только потому, что он за ночь связал простынями и выпотрошил восемь студенток, но и потому, что всех восьмерых он успел изнасиловать – одну даже после того, как выпотрошил. По соседству, в фургоне, поселится механик из города «Истина и последствия»[13] и оборудует этот свой последний фургон так же, как предпоследний, где у него были цепи, кнуты, распорки для ног, зеркальный потолок, чтобы жертва видела, как ее мучают, и приспособление для обездвижения, в которое он запихивал жертву для удобства своих похотливых собак. В пластиковой допотопной собачьей будке уютно разместится бывший владелец клиники материнства и детства, чей судебный процесс вошел в историю бывшей Америки под названием «резня в День матери», хотя он убивал младенцев и их матерей не только в День матери, но и в любой другой день, перерезая позвоночники ножницами сотням живых новорожденных, потому что контракт на поздний аборт с их матерями гарантировал «гибель плода». Даже ИЯ, вездесущее и везде сующее нос, не будет соваться в Гарлем.

Мирно покачиваясь на пестрой подушке из сломанных детских игрушек у кромки прибрежного кипятка, самолет накроет крылом драное офисное кресло и восседающего на нем, как на алмазном троне, Сэмэна с банкой деликатесных дождевых червяков в руках.

Сэмэна окружит толпа самых отпетых детоубийц, живодеров и душегубов. На почтительном расстоянии от вожака, но все же ближе, чем остальная шайка, торжественно встанут Иуда и Гитлер. Как только их высадили на свалке после чипирования, они тут же явились на смотрины к смотрящему, то есть к Сэмэну, и он, вспомнив, что один убил миллионы, а другой никого, кажется, не убивал, а всего лишь предал – но зато кого! – немедленно взял их в шайку.

– Братва! Сегодня накрываю поляну на всех! – крикнет Сэмэн и бросит в толпу пригоршню червяков. Толпа завизжит, на лету ловя корм пастями, обнажая гнилые зубы и язвы цинги.

– Зачитываю маляву! – Сэмэн поперхнется от торжественности момента. – Сегодня мы коронуем вором уважаемого человека, который напугал коней шмелями и замастырил всю эту мульку с угоном самолета. Погоняло его – Иуда.

Иуда, ничуть не смущаясь этой наглой лжи, выступит под крыло, застенчиво выставит ножку в щегольской греческой сандалии, и щечки его порозовеют.

– А помогал ему Гитлер! – продолжит Сэмэн. – Ну, Гитлера-то вы все помните. Очень был уважаемый вор.

Толпа приветственно заулюлюкает. Один немецкий доктор с аргентинским загаром даже упадет на колени и вознесет хвалы Господу за воскрешение Гитлера, по-прежнему уверенный, что, когда он, доктор, живьем сшивал близнецов и стерилизовал польских монахинь, то делал правильное и богоугодное дело.

– Благодаря этому самолету мы сможем завоевать жизненное пространство для нашего многострадального народа! Прально излагаю? – Сэмэн обернется к Гитлеру, и тот уверенно выпростает вперед правую руку, от чего зло поморщится Илон Маск, дед-вундеркинд, всегда стоявший рядом с Сэмэном, а теперь отодвинутый двумя этими новенькими, как будто мало было ему смертельной обиды годы назад, когда неблагодарное ИЯ лишило его статуса соловецкого постоянца и вышвырнуло с Соловков.

Чтобы отметить коронацию Иуды, Сэмэн выбросит еще пригоршню червяков, но толпа не успеет рвануть за ними. Все замрут, изумленные внезапным явлением привидения с лыжной палкой в качестве посоха. Много чего видывал Гарлем – и Джека-потрошителя, ползающего по свалке с чьей-то истлевшей почкой в зубах, и Калигулу, гремящего целлофановыми пакетами с лошадиными костями, и Бухенвальдскую ведьму, пытающуюся сбагрить какому-нибудь фраеру абажур из человеческой кожи – но вот привидений не видел.

Тут привидение поднимет вверх правую руку – в ней будет белый флаг. Один впечатлительный людоед даже ахнет и свалится в обморок, как институтка.

А произойдет вот что.

За полчаса до явления приведения Прохор и Иоанн оставят надоедливого Шекспира на просмотре старинного фильма «Страсти Христовы», а сами выползут из норы телебункера и двинутся в сторону Гарлема. Прохор поведет Иоанна длинным путем, огибая бывший Центральный парк с запада с расчетом нарыть какое-нибудь сносное жилье в развалинах знаменитого нью-йоркского планетария, полностью стеклянного, со стеклянной сферической крышей [смотри QR-код], рассказывавшего туристам, что вселенная произошла в результате большого и живописного взрыва, хотя в реальности самым живописным взрывом был взрыв самого планетария, когда, задетый ударной волной ядерной бомбы, он разлетелся мириадом сверкающих стеклышек, которые и сейчас еще можно будет найти на свалке и даже выдать за поддельные бриллианты, да кому в последние времена нужны хоть поддельные, хоть неподдельные бриллианты.

В развалинах планетария Прохор нароет вполне сносный скафандр и решит, что поселится пока в нем, уступив душевую кабину Учителю. А тот будет снова молчать всю дорогу, пока впереди не покажутся очертания спасательного самолета, и только тогда Иоанн, в своем хитоне действительно похожий на привидение, поднимет высоко белые свитки, и толпа, окружающая самолет, примет их за белый флаг.

– Я пришел предложить вам вечную жизнь, – скажет Иоанн всем, кто мог бы его слышать.

– Че? У нас и так вечная жизнь, и манал я такую жизнь! – сплюнет Сэмэн.

– Я пришел предложить вечную жизнь у белой реки под сияющим небом.

– Ага. Ты еще скажи: «Лишь бы не было войны».

Толпа оскалится, гогоча. Илон Маск вскарабкается на огрызок бетонного парапета, чтобы лучше рассмотреть очередного воскрешенного пророка и определиться, псих он или самозванец. Прохор, оглядевшись, быстро смекнет перевести слова Учителя на понятный шайке язык.

Планетарий

– Мы знаем, что вы угнали самолет, чтобы захватить Район! Но это невозможно даже с самолетом! Вы ведь уже пробовали. Там бронированные наностены и атмосфера со стабилизаторами. И еще усиление мер безопасности после вашего неудачного налета. Но! Если вы поможете вернуть Иисуса Христа, мы все переедем туда и так.

– Да чтобы вора пустили на такую фильдеперсовую хату?! Кто же тебе, фраер, поверит? – сплюнет Сэмэн.

– Имеющий уши да слышит! – громко возвестит Иоанн, сотрясая свитками так, будто они гранитные.

Все вздрогнут и прислушаются, а прокаженные потрогают свои разложившиеся уши, задумавшись, считается ли, что они их еще имеют, или уже нет.

– И отрет Бог всякую слезу, и смерти не будет уже, ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло, – грянет Иоанн.

Толпа в замешательстве уставится на Иоанна, а некоторые заржут, как ошалевшие от шмелей кони в Центральном парке.

– Переведу, – вмешается Прохор. – Здесь написано: когда Христос второй раз придет на землю – мы все переедем на Район. Но силы зла не возвращают Христа! Мы знаем, где он был похоронен. Там осталась его плащаница. Мы должны найти его ДНК и воскресить Его в креокамере!

– Ага, ща. Ты нам еще по пийсят предложи на дорожку, – Сэмэн, сверкая имплантатами, рванет на себе остатки тельняшки.

И тут под лохмотьями на груди у Сэмэна обнажится тюремная татуировка с изображением человека, подвешенного к столбу с перекладиной, в окружении роз, шипов и арф, похожих на самодельные балалайки – и Прохор воскликнет:

– Учитель, у него Христос на груди нарисован!

Иоанн попытается вглядеться в Сэмэна, но увидит только размытые очертания грязной тельняшки и такие же мутные контуры завшивевшего исхудалого тела.

– А ты помнишь, кто это у тебя на груди? – спросит Иоанн.

Сэмэн, наклонив голову, станет разглядывать свою грудь и с вызовом скажет:

– Неа. Забыл. Падла буду пирожок.

– Раз ты нарисовал его на своей груди, уж конечно, когда-то ты знал и любил его.

– Этот, что ли, который, типа, чудеса творил? – сплюнет Сэмэн. – По воде ходил, прокаженных лечил? Фокусы это все! Кинул меня ваш Христос. Сколько раз я молился, сколько бабок на свечки спустил – чистое все кидалово.

– Значит, мало в тебе было веры. Не верил ты, отрок, в силу молитвы.

– Сам ты отрок! – огрызнется Сэмэн.

Илон Маск закатит глаза и, вспомнив спор с Альфа Омегой у ржавого люка, раздраженно скажет:

– Еще один проповедник! Сговорились вы, что ли? Сила веры не доказана и не может быть доказана наукой! И уж тем более сила молитвы! То, что вы называете чудесами – выпрошенными молитвой или, как вы говорите, вымоленными, – это, как правило, или иллюзия, или совпадение!

– Если наука не может доказать силу молитвы, это проблемы науки, а не молитвы! – вспылит Прохор, но Иоанн остановит его движением указательного пальца.

– В мое древнее время ученые мужи и философы ничего не знали об электроэнергии. Хотя среди них случались мудрейшие, как Сократ. Но могу ли я не верить, что электроэнергия существует? Тем более когда Господь сподобил на собственной шкуре убедиться, – Иоанн осторожно дотронется до кровавых мозолей, оставшихся на его плечах от лямок турбины.

– Вы намекаете, что энергию веры просто еще не открыли? У них на Соловках есть один, который считает, что он ее открыл. Чушь голимая! – продолжит Маск.

– Я не намекаю, я прямо говорю: «Если пребудете во Мне и слова Мои в вас пребудут, то, чего ни пожелаете, попросите, и будет вам», – процитирует наизусть Иоанн.

Прохор заметит, что собравшиеся живодеры ничего не понимают и начинают (как это вообще свойственно живодерам) быстро терять терпение – но тут под сень самолета выскочит клыкастая саранча.

– Вот, смотрите! – сообразит Прохор. – Эти твари появились у нас только осенью! Их же не было раньше! А он их описал еще две тысячи лет назад! – Прохор, развернув свитки, примется сбивчиво читать. – Пятый ангел вострубил… и из дыма вышла саранча на землю…

Иоанн властно заберет свитки у суетливого Прохора и сам продекламирует дальше по памяти:

– «И волосы у ней – как волосы у женщин, а зубы у ней были как у львов… у ней были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах ее были жала…»

– Ну! Один в один же! – воскликнет Прохор.

– Да, так и есть, в натуре! – раздадутся возгласы толпы.

– Складно излагаешь, – Сэмэн сплюнет, с одной стороны опасаясь снова опростоволоситься (как надысь с Альфа Омегой и его коктейлем), но, с другой стороны, не поверить, учитывая такие весомые доказательства, довольно сложно. – Что скажете, братва?

Братва, осклабленно рыча, не произнесет ни одного членораздельного слова, и тогда под сень пожарного ангела выйдет рыжий Иуда, который, при появлении привидения, спрятался за спиной у Гитлера.

– А ну, дай-ка сюда! – Иуда выхватит у Иоанна свитки, пробежит по ним глазами и обратится к толпе. – Драгоценнейшие ироды и живодерчики! Вы говорите на арамейском? Нет? А я говорю. Ничего из того, что он сказал, здесь не написано. Он все это сам придумал.

Прохор сорвется с места, ринется к Иуде и, кажется, задушил бы его, несмотря даже на то, что задушить никого невозможно, но его успеет остановить Иоанн. Остальные будут молча переваривать сказанное и червяков. Иоанн разведет руками. Глухо скажет:

– Его слово против моего. На кону рай или ад. Каждый волен в выборе своем.

– Че скажете, братва? – неуверенно снова спросит Сэмэн, который что Иуду, что Иоанна знает без году неделю, а вору непростительно ошибиться.

– А пусть сотворит-ка нам чудо! – посмеиваясь, крикнет Иуда. – Силой молитвы! Раз он так любит Господа своего, должен же этот Господь помочь ему по молитве его. А мы посмотрим, иллюзия это или совпаденьице.

– А че! Это тема! Давай-ка, пахан, забацай нам чудо! – согласится Сэмэн.

Иоанн помрачнеет, отойдет на шаг, как бы стараясь не осквернять себя близостью к Иуде, и скажет:

– Чудо? Какое вам надобно чудо?

– Света хочу! Хоть один лучик! – крикнет Сэмэн. – Двадцать лет в этой темени, как в шизо, – ни помереть не дают, ни жить нормально.

– Света тебе? Ну, что ж… – Иоанн поднимет глаза к небу, но увидит там только что-то похожее на громадный труп гниющей гнедой кобылы, в брюхе которой густой черной слизью ползают и копошатся черви. Впрочем, что еще он мог там увидеть, он же почти слепой.

Иуда не зря сказал, что Господь, которого так любит Иоанн, не может ему не помочь по молитве его. Он знал, что эти слова заденут старого пророка, что Иоанн непременно вспомнит, как не помог Господь даже собственному сыну, когда тот молился в Гефсиманском саду о том, чтобы Он пронес эту чашу мимо, а Он – не пронес.

И сейчас будет казаться Иоанну, что он стоит перед улюлюкающей иерусалимской толпой, ибо если и отличаются людоеды и живодеры от книжников и фарисеев, из зависти приговоривших к распятию собственного Спасителя, то только в лучшую сторону. Но, в отличие от Иуды и от большинства когда-либо живших людей, Иоанн будет безоговорочно верить, что пути Господни неисповедимы и что будет так, как угодно воле Его. Тяжело сгибаясь, он с видимой болью и усилием встанет на колени, сложит руки в молитве и прошепчет те же последние слова, которые услышал перед тем, как заснуть под оливами в Гефсиманском саду:

– Авва Отче! все возможно Тебе, пронеси чашу сию мимо Меня, впрочем, не как я хочу, но как ты.

Остальная толпа, уже заморившая червяка (в прямом смысле слова) и теперь, естественно, возжелавшая зрелищ, будет завороженно наблюдать.

– А ты что же? – скажет Иоанн, обращаясь к Сэмэну. – Помолись со мной. Если действительно хочешь света. У меня одного не получится.

– Я разучился молиться, – отрежет Сэмэн, рыская глазами по толпе в поиске одобрения.

– Встань на колени и повторяй за мной.

– Не, ну ты борзый, как стадо лосей! – Сэмэн сплюнет даже вроде бы с некоторым уважением.

Но Иоанн будет молча ждать, требовательно, в упор глядя на Сэмэна.

– Ну, встань, че те, жалко?! Ради корешей! – нетерпеливо крикнет герпесный Эдик, подельник Сэмэна еще по первой, невечной жизни (а это посерьезнее, чем одноклассник и даже однополчанин).

– Я че те, лошара или терпила?! – сплюнет Сэмэн. – Ты бы встал?

– Сука, ради лучика света я бы не то что встал, я бы сел!

Залихватски подоткнув лохмотья тельняшки, Сэмэн снова стрельнет глазами в толпу, пытаясь просчитать ее реакцию, если он вдруг встанет на колени (делать это ему, разумеется, не по статусу и вообще как-то все это не по Сеньке шапка), но тоска по свету так заела Сеньку за двадцать лет его вечной жизни, как не смогла заесть ни одна вошь – и он не совладает с искушением попробовать: а вдруг получится и действительно грянет свет.

К счастью, на лицах остальных гарлемцев просияет точно такое же вожделение чуда, несравнимое ни с какой другой разновидностью вожделения, которую они когда-либо испытывали, а уж они-то знали толк в вожделении.

– Чем черт не шутит, – сплюнет Сэмэн.

– Именно этим, – непонятно скажет Иоанн.

Сэмэн, по-прежнему изо всех сил изображая индифферентность, (как если бы он не только знал это слово, но даже как оно пишется), встанет на колени и уткнет нос в ладони вслед за Иоанном и Прохором. Ночь, как всегда, нападет внезапно. Мороз быстро ощиплет тела гарлемцев по самые души, но в глазах их будет светиться надежда, и только в синих брызгах Иуды можно было бы разглядеть ледяной страх, но какой нормальный человек в этот душещипательный (в прямом смысле слова!) момент стал бы разглядывать брызги Иуды.

Иоанн начнет свою молитву:

– Господи, все по силам Тебе, дай нам света!

Сэмэн, неуклюже покачиваясь на коленях и бормоча, повторит за Иоанном.

Так пройдет минута. Другая. Третья. Морозная морось окутает каждый волосок на грязных телах изуверов. Сэмэн уже соберется было встать с колен, усмехнуться, стараясь не потерять лицо перед подельниками (а в Гарлеме очень легко потерять не то что лицо, но даже и целиком все тело), как вдруг с одной стороны черного, червивого неба появится зеленая крапина, какое-то пятно – как бывает, если долго смотреть на солнце.

– А-а-а-а-ах! – толпа взревет от восторга.

Крапина моргнет и исчезнет, и никто не поймет, была ли она настоящим светом или просто каким-то случайным проблеском, иллюзией или совпадением, а значит, явившееся без спроса привидение с лыжной палкой немедленно будет подвергнуто излюбленной казни Автономии Демократии.

Но тут толпа, сама не желая отпускать зеленую кляксу, вожделея света гораздо больше, чем распятия Иоанна (ведь распинают в Автономии ежедневно, а света они не видели с тех пор, как их воскресили), взвоет, и все эти ироды и калигулы, язычники и безбожники, грохнутся на колени и заорут:

– Господи, дай нам света!

И лучше бы эта толпа приберегла свой первый восторг при виде крапины хотя бы на одну секунду, потому что через эту секунду крапина извергнется, как вулкан, и ее зеленая, белая и фиолетовая лава зальет все червивое небо, которое сразу же перестанет казаться червивым, как будто все нечестивое, что в нем роилось, мгновенно сгорело в этой могучей домне, – и на несколько ненаглядных секунд разноцветный свет, чудодейственный, дивный, божественный свет, вытеснит с неба зловонную мглу.

Живодеры замрут в исступлении, в онемелом экстазе – единственный случай, когда от их экстаза не пострадает ни одно живое существо. Сэмэн благоговейным шепотом пробормочет:

– Падла буду пирожок… – и впервые договорит эту свою присказку до конца. – Сука буду с мясом…

Никто не поймет, что это было. Даже сам Иоанн.

– Кто-то еще не верит в вечную жизнь под сияющим небом? – скажет Иоанн победоносно.

Но никто ему не ответит в эту божественную – в прямом смысле слова – минуту. Онемение благоговения, как наркоз, еще не отпустит безбожников, придушенных собственными слезами – первыми со дня воскрешения слезами восторга, – и они, изверги и живодеры, так и останутся стоять на коленях, усмиренные чудом, пока Иоанн будет прислушиваться, как колотится его сердце, возносящее тысячи фейерверков благодарности Господу.