Дети, это время – последнее. Вы слышали, что должен прийти антихрист, и сейчас появилось много антихристов, из чего мы узнаем, что время – последнее.

Прохору в первой, невечной жизни много раз доводилось видеть, как ребенок учится ходить. Научить ребенка ходить проще, чем научить взрослого ползать, и Прохор почти разозлится на своего Учителя, который никак не приспособится ползти, а без этого им не добраться даже до пристанища Прохора, не говоря уже о телебункере, куда Прохор непременно хотел сводить Иоанна, порадовать старика.

Ползанье давно стало основным способом передвижения жителей Автономии, таким привычным, что было уже как-то странно видеть по телевизору (единственному в Автономии) прямоходящих людей. В последние времена человекоподобные осознают, что ползать гораздо удобнее, поскольку пригодная к проживанию суша будет представлять собой то, что на языке нью-йоркцев называется debris – прямую противоположность русскому слову дебри (что будет неизменно доводить до бешенства ИЯ, любящее логическое и ненавидящее филологическое). Русские дебри – это непроходимая чаща, природа в своей единоличной мощи, не принимающая от человека ничего, кроме страха. А нью-йоркские debris – это обломки, осколки, строительный мусор, – площадка, полная отбросов человеческой деятельности, которая остается после крушения, землетрясения или войны. Достаточно только раз побывать в настоящих debris, чтобы понять, что ползать для человека гораздо естественнее и удобнее, чем ходить, а значит, прямоходящим человек считался безосновательно и опрометчиво. С другой стороны, в предпоследние времена, когда человек считался прямоходящим, он считался еще и разумным – так же безосновательно и опрометчиво.

Ах, как среди этого ада Прохор ждал, когда воскресят Учителя! Как он просыпался, примерзнув к своей душевой кабине, в отчаянии от того, что, может быть, Иоанна уже воскресили и отправили на какую-нибудь отдаленную свалку, и они не встретятся до самого скончания века, до исполнения обещанного и завещанного, если, конечно, оно когда-нибудь будет исполнено.

Как он утешался, размазывая по щекам обиду на маловерных постояльцев свалки, тем, что вот, вернется Учитель, и соседи по свалке поймут, какими они были олухами Царя Небесного, потому что уж точно Учитель их убедит в том, что Царь Небесный действительно существует – ведь он убедил в этом тысячи грязных язычников в рыбацких лачугах Патмоса, на шумных базарах Эфеса и просто на пыльных дорогах, где нищие и увечные, а иногда и здоровые, сытые, бежали за ним, пытаясь потрогать хоть край его выцветшего хитона, чтобы он дал им увидеть надежду, заключенную в его свитках. Уж, наверное, куда проще будет убедить постояльцев свалки, где одни только нищие и увечные, а надежду никто не видел с самого объявления последних времен.

Но нет. Перед ним окажется не тот грозный, бесспорный Учитель, слепота которого словно еще сильнее возвышала его над миром, как будто не видящему этот мир дается взамен увидеть мир ТОТ, скрытый от зрячих. Перед ним будет просто старик, шатающийся от боли, голода и усталости, давно уже полуслепой, а теперь оглохший и онемевший от постигшей его вечной жизни. К тому же еще не умеющий ползать.

Весь путь к пристанищу Прохора Иоанн будет молчать. Но не так молчать, как молчал он на пыльной дороге в окрестностях Эфеса, когда они вышли из города еще до первых рыбаков и четвертой стражи из-за того, что Господь приказал Иоанну похоронить себя заживо. Нет, он будет молчать именно так, как молчат глухонемые, как молчат растерянные, побежденные, – по крайней мере, так покажется Прохору.

Лишь однажды старик прислушается, услышав визг очередного ужаленного, и спросит:

– Саранча?

– Да, – ответит Прохор, обрадовавшись, что Учитель все-таки не глухонемой.

– Волосы у нее женские и хвост скорпиона?

– Да.

– Это хорошо, – улыбнется старик.

У Прохора сожмется сердце под нарытой на свалке клетчатой ковбойской рубашкой.

Останется небольшая надежда, что душевная немощь у Иоанна от голода, ведь Прохор заметит, что он вообще ничего не ест, как тогда, в пещере на Патмосе, где ангел открыл ему, что грядет град на холме, и престол на небе, и вечное ликование, когда Христос вернется, чтобы забрать их всех в рай. Но с каждым взглядом – и на Иоанна, и на его болтающийся на шее крест – будет таять его надежда – и на Иоанна, и на Христа.

В конце концов Прохор откопает на свалке какую-то лыжную палку и, опираясь на этот посох, а больше на самого Прохора да на Шекспира, который, под предлогом помощи Иоанну, увяжется с ними в гости к Прохору, они побредут к океану.

К вечеру одуряющая жара сменится убийственным холодом, как бывает только на океане и только в последние времена. Пот, пропитавший одежду ста пятидесяти миллиардов, молниеносно замерзнет и скует и эту одежду, и даже кожу, и каждый из ста пятидесяти миллиардов почувствует, будто его ощипали, обмотали пищевой пленкой и засунули в морозилку, как курицу.

По дороге Прохор покажет неопытному Учителю, как надо дышать сквозь кусок поролона, чтобы не потерять сознание от дыма тысяч костров. На каждой мусорной куче, где еще час назад постояльцы свалки истекали зловонным потом, теперь они будут жечь еще более зловонные костры из телефонных чехлов и детских игрушек – главного топлива Автономии, – тщетно пытаясь согреться.

– Ну, как тебе вечная жизнь, Учитель? – тихо спросит Прохор, уже без всякой надежды на ответ. – Меня когда только воскресили, я еще неделю думал, что сплю.

– Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят, – продекламирует Шекспир, и Прохор уже пожалеет, что взял его с собой.

Учитель будет молчать. Так, молча, они дойдут до пристанища Прохора. Пустые пакеты из-под соков, сломанные Барби, пластиковые бутылки, которые целый день колыхались на кипящей волне, теперь парализует крепчающей ледяной кромкой. Прохор покажет на барахтающуюся у самого берега душевую кабину.

– Вот тут я живу, в этом душе. То горячо, то холодно, то наоборот. Но ничего. Бог терпел – и нам велел! Правда, Учитель?

Учитель опять промолчит.

– Это я еще отлично устроился, по нынешним временам. У нас, на побережье, нищеброды в основном на матрасах надувных обитают.

Прохор рукой покажет на готовящихся ко сну соседей, занятых надуванием резиновых матрасов и устройством их посреди хлама так, чтобы можно было плюхнуться сверху и забыться сном в надежде, что он будет последним.

Но Иоанн совершенно не заинтересуется ни убогими надувными матрасами нищебродов, ни роскошной душевой кабиной Прохора. Он только загадочно скажет:

– Мне бы найти колесницу…

И Прохор едва сдержит слезы сострадания к выжившему из ума Учителю. Он возьмет морщинистую руку Иоанна, застрявшего в своем первом веке, как в этом хитоне, который он не снимал уже две тысячи лет, и, успокаивая, скажет:

– Ладно, колесницу мы поищем потом. А теперь мы идем ужинать и смотреть телик, – Прохор повернется к Шекспиру. – Это как твой театр, только лучше. Видал такое?

Шекспир презрительно фыркнет:

– Я слишком занят службой Мельпомене.

С тех пор, как по велению богов

я был из гроба к новой жизни призван,

минуты отдыха мое перо не знало.

Трагедий новых восемьдесят пять,

комедий сотни полторы, сонетов —

до тысячи, пожалуй, и – прелестных!

Хотите почитаю вам дорóгой?

Прохор вежливо откажется от прелестных сонетов и поведет всю компанию дальше от океана, вниз, по Бродвею, к телебункеру. Но Бродвей окажется перекрыт целым воскрешенным римским легионом – по случаю очередной премьеры Нерона. Придется остаться переждать представление.

Отравительница Локуста, убивавшая родственников Нерона по его приказу, а потом по его же приказу публично изнасилованная жирафом до смерти, соберет билетики у заядлых театралов, облюбовавших свалку Бродвея: античных язычников, тех и аутокомпрачикосов – у публики, испокон веков имевшей слабость к манерным видам искусства.

Представление откроют однорукий аутокомпрачикос Адам и чистопсовая сука Ева, знаменитая удивительной крепостью красных мясов и отсутствием брылей. После неудавшегося аукциона Адам, как и советовал Нерон, оставил ее себе, приручил, и теперь они вместе подвизались ведущими на всех статусных ивентах Автономии Демократии.

Вскарабкавшись в своей инвалидной коляске на взгромождение допотопной рухляди, как на сцену, Адам, громко отплевываясь, прочистит горло и постучит в неработающий микрофон, инкрустированный розовыми бриллиантами, найденный в развалинах дома какого-то рэпера.

– А сейчас в исполнении нашего божественного цезаря, заслуженного артиста Автономии Демократии, вечного императора, прозвучит ария из оперы «Иисус Христос – суперзвезда», – на весь Бродвей заорет Адам.

На рухлядь взберется сам Нерон – разряженный в пластиковые цветы, с хвостом из целлофановых перьев, обернутый в елочные гирлянды, с золоченым сиденьем от унитаза на завитых локонах.

И тогда наконец Учитель обратится к Прохору с чем-то вразумительным:

– Это Антихрист? – спросит он, хмурясь.

– Это Нерон, Учитель.

– Я и говорю – Антихрист.

Прохор вспомнит, что две тысячи лет назад Нерона действительно считали антихристом: он первым придумал гонения на христиан и довел это изысканное развлечение до совершенства, скармливая их львам на гладиаторской арене и поджигая живые факелы в садах на Ватиканском холме; в катакомбах еще рассказывали, что, когда он был младенцем, Мессалина послала к нему убийц, но те сбежали, увидев, что сон младенца-Нерона охраняет живая змея; да к тому же, если сложить порядковые номера букв имени Цезарь Нерон, они составят ту самую цифру.

– Даже антихриста вернули на землю, – медленно скажет Иоанн. – Почему же не возвращают Христа?

– Не знаю, Учитель. Сам удивляюсь, – Прохор разведет руками.

И снова промолчит Иоанн, тяжело опершись на лыжную палку. Еле протиснувшись сквозь пеструю толпу аплодирующих одной рукой аутокомпрачикосов, Прохор приведет своих спутников к финансовому кварталу – туда, где Альфа Омега оставил Билла Гейтса на знаменитом бронзовым быке. Они обнаружат тельца и дельца примерзшими друг к другу кристаллизировавшимся потом и слезами, образовав единую друг с другом конструкцию. Сначала Прохор с Шекспиром попробуют отодрать дельца от тельца, но это окажется невозможным, слишком прочна будет кристаллическая связь. К тому же Билл Гейтс не проявит никакого желания быть отодранным, он, кажется, окончательно укрепится в намерении провести вечную жизнь верхом на золотом тельце.

На Уолл-Стрит Прохор остановится возле люка промышленной стиральной машины, откроет его и подтолкнет своих спутников в какую-то нору, прорытую внутри свалки. В норе Прохору придется тащить Иоанна, оказавшегося совершенно неспособным ползти, а Шекспиру – толкать его сзади, и вскоре они выберутся в просторное бетонное помещение – единственное помещение, уцелевшее во всем Нью-Йорке.

– Это бункер, который финансисты построили для себя на случай ядерной войны. У них тут даже была специальная вентиляция со специальным воздухом, чтобы исключить радиацию. Никому из них это, конечно, не помогло – первым делом завалило вентиляцию, и они все тут задохнулись, а мы теперь пользуемся, так сказать, благами цивилизации, – Прохор махнет рукой на полки, уставленные баночками кока-колы и натовскими упаковками галет.

На голой бетонной стене будет висеть допотопная плазменная панель, что само по себе неудивительно – плазменными панелями завалены все свалки Автономии Демократии, их удобно использовать как разделочную доску, если удастся добыть и зажарить на пластиковом костре худосочную крысу. Но именно эта плазменная панель будет работать! Подводный космодром-невидимка в предпоследние времена показался бы меньшим технологическим чудом, чем работающий телевизор – в последние. Длинным шнуром плазменная панель будет соединена с аккумулятором, тот – с генератором, топливо для которого все еще можно добыть на военных складах, и шикарнее этого на самой фешенебельной свалке Автономии никто никогда ничего не видел, включая яхту Нерона с коллекцией античной скульптуры и живописи, ибо что все эти коллекции – пыль, гниль, чешуя по сравнению с работающим телевизором.

– Приползли. Рассаживайтесь на полу. Хорошо, что ты отказался чипироваться, Учитель. Мы чипированных сюда не пускаем, чтобы ИЯ не подслушивало. Учитель, тебе интересно? Ты же никогда не видел телевизор!

Иоанн промолчит, погруженный в свои размышления. Шекспир тоскливо оглядит чисто выметенный бетонный пол с трещинами, затянутыми ледяной штукатуркой, и подумает, что отдал бы все восемьдесят пять трагедий и всю тысячу прелестных сонетов за кружку пива в самом злачном театре где-нибудь на окраине Лондона, рядом с борделем и воровским притоном, налево от площадки для петушиных боев. Ох, как бы он выпил там эту кружку пива и, походя, ущипнул бы за пухлый зад какую-нибудь грудастую молочницу, которой, кажется, с таким выменем и корова-то не нужна, а потом с наслаждением справил бы нужду прямо в партере, как это было принято в благословенные шекспировские времена в английском театре! Но остается довольствоваться галетой в бункере в центре Нью-Йорка в душной норе, прорытой в свалке, в один из последних дней последнего года последних времен.

Наконец те, кто был допущен в телебункер, рассядутся смотреть старинный фильм «Страсти Христовы».

– Это я выбрал, – тихо скажет Прохор Иоанну. – Все-таки про твою молодость. Порадую, думаю, старика. Видишь ты, конечно, плохо, но тут главное слушать. Сюрприз для тебя будет.

Уже начнутся титры, уже захрустят галеты и зашипит алюминиевая крышка колы, как вдруг в телебункер ворвется аутокомпрачикос Адам верхом на чистопсовой Еве, поскольку его коляска не пролезла в люк стиральной машины.

– Экстренный выпуск новостей, экстренный выпуск!!! – с порога норы заорет Адам и залает Ева.

– Ух ты! – у Прохора от любопытства заблестят глаза. – Может, знаменитость какую-нибудь распяли!

Адам и Ева символически нажмут на красную кнопку пульта, как если бы в нем могли быть батарейки – ахаха! представить себе батарейки в последние времена, когда все запасы лития были высосаны человечеством еще до ядерной войны (не спасли даже восемнадцать подряд военных переворотов, с ювелирной безупречностью проведенных в богатой литием Боливии американским центральным разведывательным управлением, разведывавшим преимущественно месторождения полезных ископаемых, когда в мире еще было что разведывать).

После этого густомясая Ева подвезет Адама к монитору, и начнется экстренный выпуск.

– Срочное сообщение! Сегодня ночью со спортплощадки угнан пожарный самолет – единственный работающий самолет в Автономии. По предварительной информации, злоумышленники воспользовались суматохой, возникшей в связи с необъяснимым поведением лошадей, – начнет Адам. – Это непроверенная информация, да и че ее проверять-то, давайте просто поаплодируем!

Собравшиеся с готовностью зааплодируют, а Ева громко залает.

Выждав паузу, Адам поправит неработающую, но очень красивую петличку на костюме без штанин и одного рукава, выданном ему Нероном из гардероба утонувшего миллиардера и перешитом на заказ средневековыми ведьмами.

– В связи с угоном самолета может возникнуть угроза биогенераторам, производящим энергию на человеческой тяге, то есть всей спортплощадке! И единственный комментарий, который мы можем предоставить по этому поводу: гори оно синим пламенем!

Бункер захлебнется от восторга. Ева разлается так, что под конец по-стариковски закашляется.

Всем сразу станет понятно, почему на полу так много свободных мест, почему нет шайки Сэмэна, не пропускающей ни один показ. Впрочем, крики восторга, объятия и взаимные поздравления – недолговечные, как любые объятия и восторги – быстро утихнут. Опять захрустят галеты, и наконец-то начнется показ.

Иоанн, вглядываясь в неверные линии на мониторе, услышит исходящие из этого плоского черного ящика трели жаворонков и шорох олив, как тогда, перед рассветом в Гефсиманском саду, когда Иисус сказал им, что полон смертельной скорби. Он позвал их тогда троих, вместе с Лукой и Петром, прогуляться по саду, оставив остальных на расстоянии вержения камня, и Иоанн еще, помнится, подумал, зачем Иисус их оставил, ведь Он ничего не делает без причины, неужели мог Он предположить, что кто-то из учеников мог бы кинуть в Него камень. Втроем они удивлялись, отчего Иисус полон скорби, да еще и смертельной, ведь ужин был вкусен, и вина предостаточно, а то, что Он вроде бы пошутил, что кто-то из них предаст Его, и даже дал предателю кусок хлеба, так все и приняли это за шутку, ведь хлеб-то Он протянул Иуде, одному из любимых учеников. Вот так размышляя, они втроем – с Лукой и Петром – прислонились к старой оливе. Час перед рассветом и неразбавленное вино взяли свое: Иисус отошел помолиться, а их сморил сон, вполне естественный для трех молодых мужчин в предрассветный час, и они дремали, убаюканные жаворонками, пока Христос умолял Отца своего передумать и даровать ему другую судьбу, любую другую, только не эту, где Ему предстояли флагрумы – плетки с подвесками из костей диких животных, которые сдерут всю кожу с Его спины, а потом на эту изодранную спину солдаты водрузят крест, весом равный всем грехам человечества, и заставят тащить его в гору, после чего самого Иисуса уложат на этот крест, ступни одним гвоздем прибьют к перекладине, то же сделают с каждой кистью и поставят его, прибитого, заливать свои раны соленым потом и кормить оводов своей истерзанной плотью, пока Отец не заберет Его.

Все это предстояло его Учителю, его Спасителю, его Господу, а он, Иоанн, видите ли, заснул.

Иоанн даже не стал писать об этой ночи в своем Евангелии – ему было бы невыносимо напоминать и всем христианам, и самому себе об окаянном мгновении, когда Христос умолял Отца своего передумать, а Отец не передумал. До конца своей первой жизни не мог Иоанн простить себе, что заснул в ту минуту смертельной скорби в час жаворонков среди олив в Гефсиманском саду, и сейчас еще не простил, и сейчас еще Иоанн будет отчетливо слышать то единственное, что он уловил в последний миг бодрствования, сказанное на арамейском: «Авва Отче! все возможно Тебе, пронеси чашу сию мимо Меня»…

И вдруг Иоанн осознает, что он действительно слышит эти слова. Прямо сейчас, в реальности, а не в мыслях, причем именно на арамейском. И звук исходит не из его затуманенной памяти, а из этого черного плоского ящика, и в ящике кто-то движется, фигура, одетая в белое, движется среди темных деревьев, и если бы он мог разглядеть, то разглядел бы, что это он, брошенный Иоанном в Гефсиманском саду, а потом распятый – Христос!

– Господь мой, Христос, сыне Божий? Ты тут! – Иоанн сорвется с места и рванет к монитору.

– Его тут нет, Учитель, – громко зашепчет Прохор и успеет схватить Иоанна за руку, уже поняв, что выбор фильма был небезупречным. – Это кино. Как тебе объяснить? Это сказка.

– Я так и думал… Его нет на земле. Сатана не дает вернуть Его нам, – Учитель снова задумается, но на этот раз, не уйдя в себя, а как бы завершив приятие нового мира.

Иоанн выпрямится, возьмет свою лыжную палку, тюкнет ею люк, ведущий из бункера.

– Собирайся, Прохор. Мы отправляемся в путешествие.

– Путешествие? А на чем мы поедем? – ласково, как умалишенного, постарается успокоить Учителя Прохор. – Да и зачем нам с тобой путешествовать? Когда смотришь телик, считай, что уже попутешествовал.

– Как я понял, люди научились летать? – спросит Иоанн.

– У некоторых есть протезы. Но нам они не по чину, Учитель.

– А это… То, что похитили разбойники со спортплощадки. Оно умеет летать? – спросит Иоанн, тыча палкой в сторону Адама.

– Спасательный пожарный самолет? Летает вроде. Должен летать.

– Вот на нем мы и полетим.

– Куда??? Зачем???

– Возвращать на землю Господа нашего, сына Божьего, Спасителя, Иисуса Христа, – абсолютно уверенно и спокойно скажет Иоанн, и Прохор замрет на полувдохе, вдруг узнав своего Учителя, который две тысячи лет назад безоговорочно верил даже в самое невероятное, вроде саранчи с женскими волосами, и не давал сомневаться Прохору и еще тысячам больных и увечных, а также богатых и сытых, и на Патмосе, и в Эфесе, и в Риме, и куда только Господь не посылал его с тяжелой ношей надежды, обернутой в свитки, а значит, и Прохору снова можно позволить себе эту тяжелую надежду – и на Иоанна, и на Христа, и на Господа.