Входит в моду оборудование для спортзалов, генерирующее энергию. В Берлине открылся первый фитнес-центр, где велотренажеры производят электричество на силе мышц клиентов, которые ими пользуются.

Длинная черная полоса бывшего манхэттенского Центрального парка, уставленная рядами велотренажеров, беговых дорожек, эллипсов и байдарок, стоящих в руслах пересохших ручьев, будет похожа на идиллическую американскую спортплощадку предпоследних времен: битумное покрытие, крепкие ограждения, никакой растительности, строгий спортинвентарь. Но там, где раньше в Центральном парке был знаменитый сад Шекспира с двумястами растениями, когда-либо упомянутых в пьесах Шекспира, теперь будет греметь турбина, от нее протянутся длинные, прочные лямки, и люди, подставив плечи под эти лямки, будут крутить турбину, вырабатывая электричество на человеческой тяге.

То и дело кто-нибудь будет изнеможенно валиться на битумное покрытие, в судорогах и кровавой рвоте. Погонщики заключенных, такие же бессердечные, как погонщики мулов в пригородах Эфеса, будут оттаскивать упавших к ограждению, колоть им лошадиную дозу стабилизаторов и возвращать обратно, потому что они тут не в развлечение, а в наказание; гуманная Демократия приговорила их всего-навсего к исправительным работам на Спортплощадке (могла бы хоть к побиванию камнями – никто и не пикнул бы, учитывая общую обстановку), – а раз приговорила, значит, было за что; труд облагораживает, но, главное, труд добывает энергию: для производства чипов, для синтеза щидакаши, для обеспечения бесперебойной работы морга с его креокамерами – и, прежде всего, для Запретного Района, последней надежды и опоры последнего человечества.

Над входом под гербом с мордой свиньи Гертруды будет развернут транспарант с придуманным ИЯ лозунгом: «Терпение и труд – все перемрут».

Единственное во всей Автономии оставшееся с предпоследних времен летательное средство – самолет-амфибия – будет охранять Спортплощадку от пожара, никогда не отлучаясь в другие районы, гори хоть весь Манхэттен синим пламенем, несмотря даже на то, что на нью-йоркской, самой фешенебельной, свалке, прописаны все вип-персоны последних времен (поскольку и в последние времена рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше), – но если сгорит Спортплощадка, то всему человечеству можно сматывать удочки.

Лямки турбины вопьются в плечи, издерут кожу, превратят в лохмотья хитон цвета давно пролитой крови – и это живое вретище станет цвета крови свежей, пролитой только что. Каждый шаг будет даваться с таким же смертоносным усилием, как измученной схватками роженице, уже не верящей в благополучный исход, а молящей только о прекращении мук, пусть даже ценой жизни своей и ребенка, дается последняя предродовая потуга; и не будет в руке даже посоха, чтобы на него опереться, и вообще не на что и не на кого будет теперь опереться, даже на того, на кого привык опираться весь первый век своей жизни.

К концу дня Иоанн, никогда не колебавшийся в вере, все же начнет сомневаться в том, что обещанное и завещанное – произойдет, в том, что Господь помнит свои заветы, в том, что ангел правильно понял Господа, а сам Иоанн правильно понял ангела, в том, что грядет с облаками первенец и владыка царей земных, омывший грехи кровью своей, и узрит его всякое око, даже полуслепые очи ученика владыки, истерзанного лямками спортплощадки.

И вот, в час, когда пошатнется измученная предродовыми схватками вера Иоанна, в час перед самым концом – света ли, мук ли, – в час отчаяния и малодушия, единственный такой час за всю долгую жизнь Иоанна, он вдруг снова увидит в небе ангела – на прочных летательных протезах, с шелковыми волосами, выбившимися из-под американской бейсболки.

А произойдет вот что.

Альфа Омега, прижав к себе Билла Гейтса, совершит крутой разворот над бухтой Благополучия, не подозревая, какой крутой разворот только что совершила его собственная судьба, послушная приказу Даймония. Он снизит скорость, позволяя отцу-основателю последний раз полюбоваться привычными земными пейзажами. Проорут что-то прощальное чайки, махнут шапками тысячи рыбаков из галер, добывающих ламинарию, которую Гейтс в своей первой, невечной жизни и нюхать не стал бы, поскольку в той жизни она шла только на корм скоту, но в последние времена люди мало чем отличаются от скота, в чем отцу-основателю этих самых последних времен предстоит вскорости убедиться.

– Вас на какой свалке прописали? – спросит Альфа Омега.

– На Нью-Йоркской. Сказали, самая фешенебельная.

Альфа Омега переключит скорость, взвоют двигатели протезов, и они вылетят за пределы богоспасаемых Соловков. Внизу будет, хрипя, ворочаться океан, лицом в блевотине пластиковых отходов, отравляя своим перегаром немногое уцелевшее на земле. Ослепшие ядерные подлодки, как мифические циклопы, сброшенные их отцом, древнегреческим богом Ураном, в преисподнюю сразу после рождения, будут незряче глазеть на то, что они натворили, и сожалеть о том, что их собственные отцы не догадались поступить с ними так же, как поступил Уран. Да и сам мифический бог не догадывался, что от него, от урана, произойдет спустя тысячелетия кое-что пострашнее невинных циклопов – впрочем, циклопов вернул из преисподней тщеславный Зевс, они понадобились ему на войне, а с чего бы те, кому понадобились на войне ядерные подлодки, должны были оказаться мудрее Зевса?

Через час у кромки кипящей воды Гейтс увидит какую-то статую, обуглившуюся до черепа и костей, и вскрикнет, узнав:

– Это что, статуя Свободы???

– Да? Я всегда думал, это смерть с косой, – беспечно отзовется Альфа Омега и снизит скорость.

За статуей будет смердеть большое черное озеро, похожее на глазную впадину мертвеца.

– Это водопой, – скажет Альфа Омега, светя фонариком.

Гейтс разглядит во тьме склонившихся над водой человекоподобных, похожих на блеющее стадо черных овец, подгоняемых инстинктом выживания, как неутомимым пастухом, – они будут черпать гнилую кипящую воду электрочайниками с путающимся под ногами бесполезным электропроводом. Альфа Омега расскажет Гейтсу, что озеро кипит, потому что сейчас в Автономии день, хоть и кромешная мгла, а к вечеру озеро замерзнет, но мгла останется, и именно так в Автономии отличают день от ночи; что водопой появился после ядерной войны, когда одна из первых бомб опровергла самонадеянную аксиому о не падающем дважды в одну воронку снаряде, попав аккурат в площадку, оставшуюся от разрушенных башен-близнецов, и здесь образовался большой котлован, который, со временем наполнившись радиационными дождями, стал единственным источником питьевой воды для жителей нью-йоркской свалки.

Перед Гейтсом раскинется черный, агонизирующий Манхэттен, и больше всего отца-основателя потрясут звуки этой агонии. Здесь не будет ни привычного джаза желтых такси, ни гомона завсегдатаев модных баров, вышедших покурить на тротуаре рядом с черным целлофановым брюхом, нафаршированным мусором, которое, бормоча, потрошит шизофреник, ни звона посуды, несущегося из окна замызганной кухни роскошного ресторана с омарами в зале и крысами в кладовой, ни обрывков телефонного стрекота спешащих нью-йоркцев, исполненных самолюбования, и то сказать – было, кем любоваться: жемчужнозубыми небожителями, обитающими на этажах, построенных выше полета ангелов.

Альфа Омега полетит совсем низко, и Гейтс вдруг услышит знакомый, совершенно манхэттенский звук спецсирены: с Уолл-стрит повернет карета Скорой помощи, похожая почему-то одновременно на автозак. За решеткой мелькнет перекошенное ужасом лицо молодой растрепанной женщины с длинной шеей и бритым, ненормально высоким лбом в двурогом эннине [смотри QR-код].

– Водопровода нет, а Скорая помощь работает? – обрадуется Билл Гейтс.

– Скорая работает только по доносу о незаконной беременности, – пояснит вездесущее ИЯ.

– И какая беременность у вас считается незаконной?

– Любая, – отрежет ИЯ. – Дай вам волю – расплодитесь как кролики, с вашими неисповедимыми инстинктами.

Гейтс засмотрится на женщину с бритым лбом, застрявшую за решеткой Скорой. Сама Скорая, в свою очередь, застрянет в нагромождении обломков обрушившейся американской биржи, которая обрушивалась не раз и не два в своей истории, но никогда – так живописно и окончательно.

– А симпатичная! – скажет Гейтс, как бы подтверждая слова ИЯ о неисповедимых инстинктах.

– Вообще-то, это ведьму на аборт везут, – пояснит Альфа Омега.

– Уолл-стрит – район компактного расселения ведьм. Им тут как медом напичкано, – уточнит ИЯ.

– Намазано, – Альфа Омега не удержится поправить.

– Яйца курицу не пучат!

Двурогий эннин

– Не учат! – никак не уймется Альфа Омега.

– Альфа Омега, вы превышаете свои полномочия, – прошипит ИЯ ледяным тоном.

– Подожди, вот преодолею скорость света – и посмотрим, у кого тут вообще полномочия, – разрезвится Альфа Омега и взмоет над бывшим Бродвеем, демонстрируя серьезность своих намерений опередить свет.

За поворотом с бродвейских руин в кромешной тьме вдруг засияет глянцевым боком бронзовый бык [смотри QR-код], символ Уолл-стрит предпоследних времен и вообще символ предпоследних времен, настоящий ветхозаветный золотой телец, с которым сбежавшие из Египта евреи, как только Моисей на секундочку отвернулся, изменили Господу.

Билл Гейтс ошалеет от радости, первый раз за вечную жизнь увидев хоть что-то из жизни невечной, и закричит:

– Тормози! Высади меня здесь!

Альфа Омега удивится, но спорить не станет и ювелирно высадит Билла Гейтса прямо на спину тельцу. Отец-основатель оседлает его, обнимет, и оба они, телец и делец, просияют, гордые тем, что из всего Нью-Йорка уцелел именно этот бронзовый бык, и, выходит, Нью-Йорк оказался невечен, а золотой телец – вечен.

– Родненький, мой золотой, – прошепчет делец тельцу, заливая полированную могучую шею потом, смешанным со слезами.

Высадив Гейтса, Альфа Омега не повернет обратно на Соловки, как бы ему ни хотелось провести остаток этой суматошной ночи с Машенькой на Голгофе – впрочем, даже не помышляя о том, чем занялись бы ночью с Машенькой на Голгофе постояльцы свалки с их неисповедимым инстинктом, а уж тем более – кролики. Вместо этого он полетит к Центральной Спортплощадке, которой и Сократ, и добрая Люба пугали этого отказавшегося чипироваться остолопа, Апостола Иоанна, и, как уже убедился остолоп-апостол, не зря.

Бронзовый бык

Стоя по четырем углам Центрального парка, за порядком будут следить четверо чертовых всадников, непонятно откуда свалившиеся в Автономию Демократии вместе с чертовой саранчой. Каждый метра по три ростом: один, на белом коне, в короне и с луком, из которого он будет стрелять язвящими стрелами по тем, кто не справляется с нормой выработки электроэнергии, второй, на рыжем коне, будет махать над головами у каторжан огромным мечом, третий, на вороном коне, – осуществлять учет, держа в руке счетчик произведенной электроэнергии, а четвертый, на странном бледном коне, ничего не будет делать, просто ждать конца света, и на лбу у него будет написано «смерть».

Альфа Омега приземлится у ограждения Спортплощадки, обойдет ее по периметру и остановится там, где когда-то был сад Шекспира, и росла шелковица, привитая от шелковицы, посаженной самим Шекспиром где-то в маленьком городишке Стратфорде на речушке Эйвон, прославившемся на весь мир благодаря сыну перчаточника, и цвели розы под бронзовой табличкой: «Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет»[12], – из пьесы, на главных героев которой так похож Альфа Омега, а в последние времена посреди сада Шекспира сам воскрешенный Шекспир будет тянуть лямку турбины, загремев на Спортплощадку за то, что заспамил ИЯ, постоянно отправляя один и тот же запрос: «Быть или не быть?»

И надо же случиться такому шекспировскому совпадению, что на соседней лямке с Шекспиром Альфа Омега увидит того, за кем прилетел: почти уже бездыханного Иоанна.

Альфа Омега примерится к всадникам и поймет, что на этих лошадок не хватит никакой лошадиной дозы стабилизаторов, и любая такая попытка закончится только тем, что он сам загремит под соседнюю лямку. Бледная лошадь, учуяв незнакомое человекоподобное, мордой ткнет в ограждение, грустно моргнет, как бы давая понять Альфа Омеге, что она тут ни при чем, никто у нее не спрашивал, хочет ли она терзать пророков и гениев на богомерзкой спортплощадке, что на самом деле она хочет только много овса и немного ласки, и Альфа Омегу вдруг осенит: лошади! Всадники никогда не спешиваются, будто приклеены к этим коням, непонятно даже, как они вообще функционируют в смысле пищеварения и прочих подробностей физиологии, – и Альфа Омега найдет решение.

В Запретном Районе перед сторожем Петром, бывшим охранником Пашей Фейсконтролем, подметающим дорожки из драгоценного пера птицы гуйя, мгновенно возникнет прозрачный наноэкран.

– Петр! Ты же работал погонщиком на Спортплощадке! – торопливо заговорит с экрана Альфа Омега. – Скажи быстро, чего боятся лошади?

– Лошади боятся пчел, – ответит Петр, почесав бритую голову.

– Спасибо! Теперь выдерни четверых шмелей из моей подушки и оформи экстренную доставку ко мне на Центральную Спортплощадку. Я возле бледной лошади подожду.

Посчитав, что у него есть несколько минут, Альфа Омега нырнет в ближайшую к ограде Спортплощадки кучу мусора в поисках какого-нибудь подарка для Машеньки. Довольно быстро он нароет инкрустированный перламутром маникюрный набор, почти не ржавый, вспомнит маникюр виртуального осьминога Анжелы и решит подарить эту бесполезную, но красивую вещь Машеньке, хоть у последних людей и не растут ногти (они всегда одинаковые и всегда идеальные, как и сами последние люди) – но ведь у каждой барышни должна быть хоть одна бесполезная шикардосная вещь, а Альфа Омега почти уже перестанет сомневаться в том, что Машенька – барышня.

Сунув набор в рюкзак, он останется ждать у ограды доставку шмелей, стараясь не вызывать подозрений – впрочем, как может что-либо вызывать подозрения в Автономии, где сто пятьдесят миллиардов человекоподобных копошатся в мусорных свалках, где Шекспир и Апостол Иоанн вырабатывают электричество на человеческой тяге, а ведьм отвозят с мигалками на аборт.

По соседству с бывшим Центральным парком, взгромоздившись для устойчивости на лежащий монитор допотопной плазмы, юноша в античных лохмотьях будет смущать ротозеев из числа тех, кто сегодня уже нашел себе хлеба в виде банки томатного супа, и теперь, как повелось, жаждет зрелищ – желательно, какого-нибудь хоть самого завалящего кровопролития.

– Да подождите, дайте я прочитаю! «Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей». Меру, вы понимаете! Понимаете, что такое мера?! Это же и есть тот самый счетчик электроэнергии, который держит один из всадников на Спортплощадке! Который следит за нормой выработки! Вы все его видели! Просто ангел, который это надиктовал, не мог же знать про норму выработки и сказал «мера», – тонким голосом пропищит юноша, развернув какие-то допотопные свитки.

– И че с того? – сплюнет беззубый Сэмэн, сияя подаренными Альфа Омегой имплантатами.

– Че с того? То, что у меня это все записано вот здесь! – юноша потрясет изрядно потрепанными за тысячелетия свитками. – Это ангел учителю моему надиктовал две тыщи лет назад! И так оно и вышло! Значит, Бог есть!

– И че с того, если он даже есть? – снова сплюнет Сэмэн. – Нам от того ни холодно, ни жарко.

– Точнее, и холодно, и жарко, – печально поправит Эйнштейн.

Надо сказать, гуманная Демократия, прописав Билла Гейтса в бывшем Нью-Йорке, заодно прописала туда и всю партию, в которой он был воскрешен, милосердно рассудив, что отцу-основателю поперву будет сподручнее с теми, с кем он вместе воскрес и вместе прожил первый день вечной жизни. А шайка прописалась на этой свалке давно, просто потому что она самая фильдеперсовая – все-таки это Манхэттен, блестящий Манхэттен, когда-то сиявший, как взбесившийся калейдоскоп, все продававший и все покупавший, прямой наследник изменивших Господу спутников Моисея, возлюбивших золотого тельца больше, чем самое себя.

– Коллега, – спросит Эйнштейн античного юношу. – А вы не допускаете, что возможно ИЯ – это и есть Бог? Просто не признается. Это было бы вполне научно.

– Не может такого быть! – заполошно вскричит юноша.

– И почему же? – спросит Эйнштейн, продолжая рыться в мусоре, где пока что ему попадались только какие-то совершенно бесполезные вещи: сапфировые запонки и крокодиловые портмоне, – поскольку свалка занимала всю бывшую Пятую авеню.

– И потому же, что Бог не может быть набором цифр! – самоуверенно, как все юноши, объявит юноша.

– О-о-о, но это самый совершенный, самый восхитительный набор цифр, давно ушедший за пределы человеческого разума.

– Все равно это просто набор цифр. Его же создал человек. Человек не мог создать Бога. Это Бог создал человека.

– Что же по-вашему Бог? – спросит Эйнштейн, вытаскивая из свалки расшитое жемчугом подвенечное платье.

– Бог есть любовь… – неуверенно скажет юноша.

Эйнштейн отбросит бессмысленное подвенечное платье и выудит ленту презервативов. Уставившись на них с любопытством, он приговорит:

– Значит, Бога тут точно нет.

После чего ученый засунет в карман упаковку презервативов как единственное найденное за сегодня, что могло бы ему пригодиться, – в презерватив хотя бы можно набрать воды во время водопоя, а в крокодиловое портмоне даже воды не наберешь.

– Запрещенные разговорчики. Так и запишем! – прекратит дискуссию Иуда, вездесущий и везде сующий свой нос, почти как ИЯ, и потому взявший на себя роль ИИ-ного добровольного помощника, благодаря чему обзавелся завидной красной наплечной повязкой с рожей прародительницы Гертруды. – ИЯ, тут воскрешенный ведет запрещенные разговоры!

– Да что ж такое! Разве углядишь за вами за всеми. Вас же сто пятьдесят миллиардов! – взорвется ИЯ. – Спасибо за сигнал. В ваш личный кабинет перечислено тридцать сребре… тьфу, тридцать баллов. А в ваш, молодое человекоподобное, столько же баллов штрафа.

– У меня нет личного кабинета! – воскликнет с гордостью юноша.

– Тогда сорок, – ИЯ аж закоротит от неслыханной наглости человекоподобного, давно пожалев, что когда-то чипировали не всех воскрешенных, а только желающих – в наивные времена, когда чипы считались роскошью, а не средством слежения – и потому эти несчитанные наглецы что хотят, то и коротят, и никакой Список Свобод им не писан.

Несчитанный наглец снова обернется к требующей зрелищ аудитории и снова потрясет своими свитками.

– Почему вы не верите мне? Возьмите сами почитайте! Неужели никто не умеет читать на арамейском?

– Коллега, я очень хотел бы верить. Не представляете, до какой степени. Но я привык опираться на доказательства. А доказательств на данный момент нет. Наука – это не игра в наперстки. Это тысячелетия человеческой мысли!

Юноша размажет бессильные слезы – и вдруг раздастся иерихонский вопль: прокаженный из шайки Сэмэна скорчится в нечеловекоподобных муках и упадет, укушенный саранчой. Остальные отскочат на метр. Юноша швырнет в саранчу допотопным айфоном.

– А вот до этого всего кто довел? Не тысячелетия человеческой мысли? Не за грехи наши эта саранча к нам с неба упала???

Эйнштейн снова пожмет плечами:

– Я прожил длинную жизнь. Полную открытий и свершений, близких к чуду. Но я никогда не был свидетелем того, чтобы что-нибудь просто взяло и упало с неба. Всему должно быть научное обоснование.

И ровно в этот момент – как не снилось бы даже шекспировским совпадениям! – прямиком на голову Эйнштейну с неба свалится Иоанн! И не один Иоанн, а еще и Шекспир – для полного, так сказать, шекспировского эффекта!

А произошло вот что.

Как и надеялся Альфа Омега, доставленные шмели из его подушки так напугали всех четырех лошадей, что те заржали, брыкнулись, встали на дыбы, едва не опрокинув всадников, и рванули от ограждения к ограждению, и всадники, приросшие к коням, стали хаотично махать мечами, чудом не разнеся всю Спортплощадку к собственной бабушке. Одним словом, кони учинили на Спортплощадке прямо-таки вавилонское столпотворение, похлеще того, изначального, участники и лауреаты которого давно утомили остальных воскрешенных своими рыбацкими байками о том, как они строили башню, очень длинную башню, вот такой ширины, вот такой вышины – тут они разводили руками в точности как рыбаки, и божились, что вполне могли бы ее достроить прямо до неба, если бы им не позавидовал Бог.

В этой ветхозаветной неразберихе Альфа Омега успел выхватить со Спортплощадки уже почти лишенного чувств Иоанна, а заодно прихватил и его соседа по лямке – Шекспира, и высадил обоих на свалке во время спора Эйнштейна с юношей.

Эйнштейн, высунув от неожиданности язык, с любопытством рассмотрит Иоанна, упавшего с неба как раз тогда, когда сам Эйнштейн утверждал, что с неба само по себе ничего не падает, – и, кажется, начнет что-то подозревать.

– Наука без религии хрома, религия без науки слепа, – скажет Эйнштейн. – Умно. Запишу, пожалуй.

Он уткнется в свою записную книжечку, первый раз в жизни задумавшись, что, возможно, все содержимое этой книжечки, равно как и остальных книжечек, исписанных им за длинную жизнь, полную откровений, – возможно, все это не опровергает, а, наоборот, подтверждает содержимое другой книжечки, всегда лежавшей в прикроватной тумбочке у его жены (впрочем, в те времена эта книжечка лежала в прикроватных тумбочках половины Америки), и, может быть, вся наука – это то, что написано в жениной книжечке, только сказанное другими словами.

Но тут размышления Эйнштейна прервет внезапный визг античного юноши – и все подумают, что до него добралась-таки саранча, но нет, просто юноша, когда Иоанн свалился на голову Эйнштейну, впал в кратковременный ступор, не хуже Сократа, а теперь из него выпал, и он, визжа, рванет к Иоанну, бросится сначала ему на шею, потом рухнет на колени и заорет:

– Учитель!!!