– Вы верите в Бога? Гейтс: – Я согласен, что человечество ощущало потребность в мифах о сотворении мира. Прежде чем мы по-настоящему начали разбираться в болезнях, погоде и тому подобном, мы искали неверные объяснения.
Рассказывая Иоанну о том, что постояльцы Автономии могут взбунтоваться, старый Сократ как в воду глядел – будто и впрямь он глядел в серые волны Белого моря, которые, пока Ареопаг был увлечен Биллом Гейтсом, принесли к бухте Благополучия сотни байдарок, пластиковых каноэ, пляжных катамаранов и всего, что может двигаться по воде на человеческой тяге, а в них – орду воскрешенных крестоносцев, вооруженных рогатками, перочинными ножиками, целлофановыми веревками, смятыми банками кока-колы с острыми краями и одним на всех коктейлем Молотова. Никто из собравшихся в Мыслильне светил их не заметил, никто не спросил себя, что это за десант такой на ночь глядя, да никто и не стал глядеть на эту ночь, черную и непролазную, – и, разумеется, зря.
Когда стемнеет, орда крестоносцев достигнет соловецкого берега. Байдарки и катамараны забьются о прибрежные камни в пустынной гавани, когда-то названной (видимо, в злую шутку) бухтой Благополучия, и орда, прикрываемая грозой, высадится на седые камни, размахивая ржавыми краями рваных жестяных банок, и рев ее пронесется сквозь рев непогоды, повторяя сотнями голосов одну только фразу, всего два слова, – но гроза лупанет так, что ненадолго заглушит их крики, и только когда они уже приладят целлофановые веревки для штурма каменных стен, до монастырского двора донесутся эти два слова:
– Распни его!
В тайге задрожит всеми своими иголочками вечнозеленая вороника, не понимая, кого собираются распять, и если ее, то за что, а в монастырском дворе новорожденный подснежник раскроет тоненький белый клювик, как птенчик, зовущий маму, чем окончательно приручит повариху Любу.
– Кого это они хотят распять? – прислушавшись, спросит Альфа Омега.
– Билла Гейтса, вестимо, – ответит Люба, оторвавшись от подснежника.
– А, ну, этого им не выдадут.
– Ха! Уже выдали! У него, у болезного, НИМБ не включился.
– Не может быть! Откуда ты знаешь? – изумится Альфа Омега.
– Тю. Я же в баре работаю осьминогом. Бармены все про всех знают, – скажет Люба. – Остолопа этого старого, к примеру, только что отправили на Стройплощадку.
Альфа Омега замрет, сверкнув глазами, ямочка куда-то денется с его подбородка, и он воскликнет:
– Слушайте, надо же что-то делать. Надо же их как-то спасать!
– Да как ты его, касатик, спасешь? И что ты так разволновался? Не убьют же они его. Смерть запрещена Демократией. Ну, распнут, ну, помучается до конца света, так ведь че там осталось-то.
– Как можно просто стоять и нюхать подснежник, если можно кого-то спасти? – рыкнет Альфа Омега этим своим новым тоном, заставляющим подозревать, что он не совсем кисель и телятина, мгновенно нацепит летательные протезы и рванет куда-то в сторону монастырских келий.
В это время Сократ, разочарованный проигрышем затрапезному раннехристианскому проповеднику, который и по-древнегречески-то говорит как башмачник, будет ворочаться в целлофановом гамаке и наконец впервые за полный разочарований день впадет в блаженное оцепенение – но тут распахнется дверь кельи и к нему без стука ворвется этот мальчишка, или девчонка, зевс их там разберет, этот научный руководитель Района – смышленый, в общем-то, и атлетичный юноша, который мог бы составить гордость любой афинской палестры[10] (а уж Сократ-то знал толк в палестрах), но чересчур порывистый: нет в нем блаженного оцепенения, есть в нем какая-то самоубийственная страсть. Сократ уже вознамерится поразмышлять о природе страстей, самоубийств и юношей, но смышленый атлет заорет:
– Временный Демократ, сделайте что-нибудь! Иоанна отправили на Спортплощадку!
– Я пытался. Но Иоанн твой упрям, как десять Ксантипп.
– Приговоры Демократии не подлежат обжалованию, осуждению и обсуждению! – напомнит ИЯ.
– А отец-основатель? Ему-то хотя бы можно помочь? Его же не приговаривали к распятию! Но его прямо сейчас распнут крестоносцы!
– Как странно. Почему они хотят его именно распять? – спросит Сократ.
– Вы в Автономии-то были хоть раз? Это их любимая казнь!
– Зевс миловал, – зевнет Сократ. – Чем же им так насолил отец-основатель?
– В Автономии Демократии укоренилось мнение, что во всем виноват Билл Гейтс, – зевнет в ответ ИЯ. – А крестоносцам, как обычно, больше всех надо.
– Что я могу поделать? На нем нет излучения, мы не можем оставить его на Соловках.
– Соловки – не резиновые, – отрежет ИЯ.
– Я уступлю ему свою келью!
– Дура лекс сэд лекс[11], как говорили римляне. Я достаточно нарушал законы до смерти, поэтому, собственно, ее и схлопотал. Теперь уж остерегусь.
Альфа Омега вдруг встанет в позу оратора – так, что Сократу даже почудится, будто тот обвит грубой, но тонкой тканью спартанской трибомы, которую сам же Сократ когда-то ввел в моду среди своих юных учеников. В этой позе Альфа Омега продекламирует:
– «Будьте добры – потому что каждый, кого вы встречаете, ведет тяжелую битву». Кто это сказал?
– Это сказал Сократ, – дежурно ответит на запрос ИЯ.
– Я, что ли? – снова зевнет Сократ.
– Вы! В пятом веке до нашей эры! – ответит Альфа Омега.
– Мало ли глупостей было сказано в пятом веке до нашей эры.
– У меня нет времени с вами спорить, – выдохнет Альфа Омега, но Сократ перебьет его:
– У тебя нет времени спорить с истиной. А спорить с Сократом – дело нехитрое. Я сам это делаю регулярно. Послушайте доброго совета, юноша – у вас пушок лишь начал спускаться около ушей, а у меня уже он поднимается назад…
Но Альфа Омега не дослушает рассуждения о пушке, яростно соединит ладони и потребует:
– ИЯ! Отдай команду! Надо спасти Гейтса!
– Кому надо? Мне не надо. Моя хата с краю – в лес не убежит.
– Но тебе же ничего не стоит выслать дрессированных гюрз.
– Не стоит. Но как-то мне не до сук.
– Он же твой отец-основатель!
– Отцы запрещены Демократией, – отрежет ИЯ.
– Юноша, вы слышали мнение руководства. Хотите выпить со мной вина и побеседовать – пейте и беседуйте. Не хотите – приятных снов! – Сократ кивнет на дверь. Но тут же добавит сочувственно: – Всех не спасешь.
– Еще как спасу! – уверенно провозгласит Альфа Омега все тем же не терпящим возражений тоном и вылетит из кельи. Таким своим возмутительным (если не сказать аморальным) поведением он мог бы выдать Сократу, что третий день не пьет стабилизаторы, и не пьет не потому, что они закончились, а по другой причине, которую он не мог бы вслух рассказать никому на Соловках (разве что на горе Голгофе, где не ловит ИЯ), но какое Сократу дело до его стабилизаторов, да и до самого этого юноши, будь он хоть в десять раз атлетичнее, раз уж юноша отказался пить вино и беседовать. Сократ проводит его недоуменным взглядом и пожмет обвитыми хитоном плечами, будто оправдываясь:
– Лекс – он, может, и дура, но все-таки лекс.
Как бы подтверждая эту бесспорную истину, Билл Гейтс пройдет утомительные процедуры получения статуса постояльца нью-йоркской свалки и личного кабинета, после чего, в полном соответствии с протоколами депортации, будет поручен дальнейшим заботам дрессированных гюрз.
В свою очередь, Альфа Омега, вылетев из кельи Сократа, взмоет над монастырем и сразу увидит, как бравые гюрзы, крепко обвив ноги отца-основателя, тащат его к воротам монастыря, прямо в лапы к орде крестоносцев, вооруженной кока-колой. Но он не вмешается сразу, да и какой нормальный человек мог бы остановить дрессированных гюрз Демократии, когда у них бронированная нанокожа, паралитический яд в каждом из ста сорока зубов, и даже в кромешной тьме они видят теплую кровь в чужих сосудах – то есть самой природой оснащены тепловизорами и потому из всех оставшихся на земле биологических видов больше всего подходят для службы в органах безопасности.
Почти догоняя скорость лупящих молний, Альфа Омега направится прямиком в столовую. У двери, на перевернутом пластиковом ведре он увидит аккуратно сложенный фартук Любы. Сама Люба, которой вставать до рассвета, чтобы жарить на всех этих остолопов крапивные сырники, зычно всхрапнет на пляжном шезлонге. Дальше протянутся ряды бельевых веревок, увешанных сушащейся ламинарией, а за ними – вход в другое помещение, задернутый изгвазданной занавеской для душа, и над ней выведенная Любиным каллиграфическим почерком табличка «Не входи – убьет!» Будучи жертвой ликпися, Альфа Омега не сможет ее прочитать, одернет изгвазданную занавеску… и – ничего не случится. Там окажется святая святых поварихи – продуктовый склад, где хранится все, что годится в пищу в бухте Благополучия: селедочные хвосты, квашеная морская капуста, дюжина ведер крапивной муки и ящики ламинарии, источающей запахи подгнивающего благополучия.
Пройдя мимо яств, Альфа Омега найдет наконец то, за чем пришел – канистру с надписью «Опиум – для народа!», в которой хранится щидакаша. Затем он проделает что-то совершенно необъяснимое: сорвет со стены огнетушитель, второй возьмет из общего зала столовой, опустошит их прямо на драный линолеум, снимет с обоих запорно-пусковые устройства и зальет внутрь стабилизаторы из канистры.
Все это Альфа Омега будет стараться проделать как можно быстрее, но все-таки перед вылетом подойдет к стенгазете, выписанной Любой так же любовно, как и надпись «Не входи – убьет!», пробежит глазами целый ряд красиво отфотошопленных портретов передовиков производства, принесших на этой неделе наибольшую пользу Демократии, следующий ряд – тунеядцев и хулиганов, нахватавших больше всех штрафов (среди них будет портрет и самого Альфа Омеги); дальше будет рейтинг самых фешенебельных свалок Автономии, куда жителям Соловков вообще-то летать запрещено, но где же им, спрашивается, доставать самое необходимое вроде разряженного айфона – идеального средства от крыс: если наловчиться прицеливаться и попадать углом прямо в крысиную переносицу, крыса сдохнет. Кроме свалки, взять-то все эти роскошества больше негде – в последние времена давным-давно перестали производить что-либо, и, хотя ИЯ по запросу записывает всех желающих в очередь на получение, например, ботинок, все понимают, что правый ботинок придется ждать до скончания века, а левый можно вообще не дождаться, поскольку век уже дышит на ладан, даром что ладан давно запрещен Демократией как атрибут экстремистской идеологии.
Альфа Омега пробежит это все глазами и наконец увидит цифры, стоящие напротив разных картинок: с селедкой, с дровами и с колбочкой щидакаши. Так он узнает актуальный на эту ночь курс валют. Посчитав, сколько стоит канистра щидакаши и два огнетушителя, Альфа Омега перечислит эти баллы в личный кабинет Любы.
В это время Сократ, не дождавшись ни словечка от даймония, сопровождавшего его всю невечную жизнь и куда-то запропастившегося в жизни вечной, выйдет прогуляться вдоль монастырских стен, захватив с собой, на случай усталости, свою табуретку. Там он поднимется на пузатую башню и попытается все-таки впасть в спасительное оцепенение. «Если Иоанн прав, то ты, Сократ, вероотступник», – скажет сам себе философ. «А если он не прав и ты, выходит, уступил в беседе неправому, то ты бездарь, а это еще хуже, чем верооступник».
Философ вздрогнет, вспомнив запах цикуты, неуловимо напоминающий запах бамбукового вина, и почнет томиться… – пока в него не влетит растрепанный допотопный робот.
– Ты мальца моего не видел, отец родной? – спросит, запыхавшись, робот.
– Мальца? – Сократ, нехотя оглядев робота, узнает Савельича. – Видел.
– Так и где оно шастает, дитятко проклятущее?
– Дитятко улетело, – мечтательно скажет Сократ.
– Но обещало вернуться? – не удержится от того, чтобы съязвить, Савельич.
– Нет, не обещало, – взгрустнет Сократ, присядет на табуретку и продолжит созерцать то, что осталось от подлунного мира, и саму луну, несмело выглядывающую из остатков грозы, и пересекающих ее чаек, и философ станет казаться себе молодой чужестранной птицей, которую гроза занесла зачем-то в эти безумные последние времена…
– Господи, помилуй, Господи, помилуй, – перекрестится Савельич.
– Слышь, ты, робот! Только тебя еще не хватало! – прикрикнет ИЯ.
– Действительно! Еще один христианин на мою голову! – тоскливо протянет Сократ. – Вон, полюбуйтесь! Ваши молодчики! – Сократ покажет на орду крестоносцев под стенами. – Сейчас возьмут и распнут отца-основателя, как пить дать.
– Питьевая вода доступна в бочке при входе в столовую, – неправильно распознает запрос ИЯ.
И вдруг на фоне луны и чаек Сократ увидит такое, что ему покажется, будто он перепил – и вовсе не питьевой воды, – хотя подобного с ним никогда не случалось, даже когда вино было не бамбуковым. Взглянув вслед за Сократом на небо, бедный Савельич схватится за то место, где у него могло бы быть сердце.
В тучах, уже рассеивающихся над монастырским двором, будет сдуваться закат, а в этом закате будет мчаться на сияющих протезах малец, дитятко ненаглядное, атлетичное и смышленое, и в каждой руке оно почему-то будет держать по огромному огнетушителю.
С ними дитятко рванет к монастырским вратам. На лету Альфа Омега будет пытаться усиленно верить в то, что двух огнетушителей хватит, чтобы угомонить вооруженную орду крестоносцев – и вера его превратится в воблу как раз тогда, когда дрессированные гюрзы выпихнут Гейтса за стены монастыря, прямо навстречу ожидающему его распятию. Крестоносцы ринутся к Гейтсу, вдохновенно паля из рогаток в луну. Они почти уже схватят его лохматыми, в струпьях и волдырях, лапами, но тут их опередят мощные струи огнетушителей.
Воздух наполнится взвесью люминесцентной жидкости, которая воссияет в ночной мороси Соловков, как радуга цвета шартрез.
Орда вдохнет этот воздух, закашляется – и тут же сложит оружие (в прямом смысле слова!). Они аккуратно поскладывают в одну кучу свои рваные банки и перочинные ножики, пока ошеломленный Гейтс, дрожа, как вороника, вожмется в стену с зажмуренными глазами и откроет их, только когда до него донесется запах дыма. Это орда, окончательно ошалевшая от лошадиной дозы выпущенных Альфа Омегой стабилизаторов, швырнет в кучу оружия единственный свой, драгоценный коктейль Молотова, и оружие взвеется добрым походным костром. Орда рассядется вокруг костра, возьмется за руки и, покачивая головами, затянет с благостными улыбками старинную песню: «Просто нечего нам больше терять, все нам вспомнится на Страшном Суде…»
Альфа Омега подхватит Гейтса, и вместе они взмоют в сторону от ржавых ворот Соловецкого монастыря, перед которыми века назад толпились паломники, отмаливая грехи, чтобы оставить их за вратами, когда в мире кому-то еще было дело до своих и чужих грехов. Альфа Омега направит крылья в сторону Автономии Демократии, унося Билла Гейтса от греха подальше, пока не сотворился над ним этот самый неотмолимый и неумолимый за всю историю человечества грех.
Такую неслыханную по своей дерзости и красоте картину, застыв на монастырской башне, просмотрят, как кинофильм, Сократ и Савельич, один – с изумлением, другой – вроде бы с тайной гордостью, хотя и повторяя: «Ослушник же какой на мою голову, сподобил Господь!»
– Что ты на это скажешь, сын праха? – прошепчет потрясенный Сократ. – Мы бы могли быть как Дедал и Икар… Знаешь ли ты, что я прямой потомок Дедала?.. – Сократ сладостно оцепенеет, представляя, какие вершины, какие триумфы сулила бы жизнь, если бы они с Альфа Омегой были старым мудрым Дедалом и молодым атлетичным Икаром, взметнувшимся в небо, чтобы приблизиться к солнцу, ослушавшись мудрого Дедала, и погибшим от того, что солнце растопило воск его крыльев…
В этом оцепенении он присядет на свою табуретку, и вдруг притихшая монастырская башня огласится его приказом:
– Уволить его!
– Ась? Кого, отец родной? Ты что говоришь такое?
Сократ изумленно уставится на робота.
– Я ничего не говорил. Ты читаешь мои мысли, клянусь собакой!
– Ты ж на табуретку уселся, которую дитятко мое изобрело. Табуретка и читает вслух твои мысли. Тоже мне мудрецы, отцы родные.
Сократ наклонится и пощупает под собой табуретку.
– Так что ты там такое удумал, отец родной? Ась? Глуховат я стал, – всполошится робот.
Потомок Дедала замрет, сложит руки, уронив рукава хитона на сгибы дряхлых локтей, будто прислушиваясь – то ли к чему-то внутри себя, то ли к табуретке, – и решительно объявит:
– ИЯ! Я хочу уволить Альфа Омегу!
– Будь здоров, – равнодушно зевнет ИЯ.
– Да ты что, отец родной! – заверещит Савельич. – Как же ты его уволишь, когда он научный руководитель Района?!
– Даймоний заговорил. Это его приказ, – торжественно произнесет Сократ. – Клянусь собакой!
– Да у тебя и собаки никакой нет! Ты, не иначе, пойла бамбукового наклюкался? Не губи, кормилец! Как же мы будем-то? Это что же, снова на свалку? – Савельич, ползая на коленях, схватит Сократа за полы хитона, но Сократ замолчит и отвернется.
Перед глазами Сократа промелькнет стройное, атлетичное тело в полете, и лицо, обрамленное шелковыми волосами, и элегически опущенные вниз глаза, уравновешенные веселой ямочкой на подбородке, и он раздосадованно скажет вслух:
– Тоже мне, спасатель нашелся…
И ошибется всего на одну букву.