Даймоний – философское понятие, известное прежде всего по письменному наследию учеников Сократа и означающее внутренний голос, который в решающий момент предостерегает и таким образом удерживает от предприятия, в котором сокрыта опасность.

В почти новом, еще не штопаном, настоящем целлофановом гамаке, под портретом святой свиньи, в своей келье Временный Демократ вознамерится откупорить трехлитровую банку холодненького бамбукового и отдохнуть от дневных трудов, предавшись излюбленному своему занятию – оцепенению… Как вдруг раздастся стук в дверь.

На пороге будет стоять плотник, знакомый Временному Демократу по некоторым понадобившимся ему интимным ремонтам. Под руку плотник будет держать какого-то античного старика, совершенно неатлетичного.

– Доставку пророка заказывали? У него нимб. Чипироваться отказался. Хэв а найс дэй! – плотник подтолкнет Иоанна в келью и закроет за ним дверь, оставив их наедине, чем немало огорчит хозяина кельи.

– Садитесь, что ли, – скажет Временный Демократ, показывая на табуретку, подозрительно похожую на ту, на которой давеча стоял Билл Гейтс.

– Постою, – ответит Иоанн.

– Выпьете? – спросит Временный Демократ, наливая себе в пластиковый стакан.

– Спасибо, бамбукового не пью, – скажет Иоанн.

– Ну, извините, нектар закончился еще до потопа. Рубцов вареных и кровяной колбасы тоже предложить, увы, не сумею. Ах, какие бывали обеды в пританее… Жаркое из дроздов сладкогласных… Впрочем, мы едим, чтобы жить, а не живем, чтобы есть, – Временный Демократ резко сядет в своем гамаке. – Ты зачем чипироваться отказался, сын праха?

С портрета над гамаком на Иоанна укоризненно уставится матерь рожья. Иоанн усмехнется.

– Хм… Как тебе объяснить, язычник? Ты ведь все равно не поймешь.

– О, началось! Помоги мне Афина! Какие же вы утомительные, христиане. Зря Нерон кормил вами львов, у бедных животных наверняка было от вас несварение, – Временный Демократ нальет стакан до самого верха и снова перейдет на вы. – Послушайте. Меня воскресили одним из первых, еще до ликпися. И я успел почитать пару книг, пока их не сожгли. Библию вашу читал. Ну, вы меня извините, коллега, это ни в какие ворота. Я понимаю, что мы в античности были не ангелы, но у вас даже ангелы такое вытворяли!

Иоанн заметит над гамаком рожу святой свиньи и ничего не ответит, вспомнив Его наказ не метать бисер перед свиньями.

– Послушайте, коллега, – скучно продолжит Временный Демократ. – Там, за этими стенами, все остальное человечество. Они полны ненависти и отчаяния, как афиняне после Пелопонесской войны. Мы с вами сетуем, что у нас нет изысканных кушаний, нет жаркого из сладкоголосых дроздов…

– Я не сетую, – уточнит Иоанн.

– А у них вообще ничего нет! – продолжит Временный Демократ, не отвлекаясь на Иоанна. – Знаете, какое там самое популярное блюдо? Крошка! И они еще спорят, чем ее заправлять – холодной водой или горячей! А недавно еще налетела богомерзкая саранча, которая жалит так, что они корчатся в неописуемых муках ровно пять месяцев, каждую из двухсот тысяч минут этих месяцев умоляя богов, которых нет и не было никогда, о том, чего единственного не существует в последние времена – о смерти!

– Впечатляет, – скажет Иоанн. – Но где-то я все это уже слышал.

– Где ты мог это слышать, сын праха, тебя только что воскресили! – взвизгнет Временный Демократ, но тут же сам вернется к тону, приличествующему демократической дискуссии. – Есть еще Спортплощадка, где такие, как ты, упертые остолопы-апостолы пашут страшнее, чем римские рабы в каменоломнях, и пашут они на нас – на несколько сотен светил, собравшихся на Соловках, чтобы найти спасение для всех! Для нас они вырабатывают электричество на человеческой тяге, потому что другой энергии у человечества не осталось. Хоть это наше хваленое молодое светило и утверждает, что открыло энергию веры, но пока что никто не видел, чтобы силой веры можно было хотя бы включить лампочку в уборной.

– Можно.

– Не перебивайте, – взвизгнет Временный Демократ. – Я знаю, куда я веду, все-таки это я придумал диалектический метод! Эти человекоподобные изрядно бунтуют. Пока еще мы умеем с ними справляться. Наши стены прочнее, чем Фемистокловы фортификации, а у них нет топлива. Но топливо они когда-нибудь наскребут. Оно осталось еще кое-где на подземных военных складах. И тогда триста спартанцев при Фермопилах вам покажутся стайкой пьяных гетер. У них появится артиллерия. Танки. Вы знаете, что это? Это страшнее, чем сорок тысяч залпов греческого огня. Клянусь Зевсом, они разнесут тут все в пыль!

– Чем же я могу помочь?

– Это твой долг, в конце концов, сын праха! Ты светило! Что, конечно, меня удивляет, но пути наших богов так же неисповедимы, как и вашего, и иногда они назначают пророками даже таких неатлетичных образин, как мы с тобой. Нас называют светилами вот за этот свет, – временный Демократ дотронется до своего лба. – Он был открыт учеными не так давно. Никто не знает, что это за свечение. То ли это материя, то ли энергия, то ли вообще черт знает что.

– Он-то как раз и не знает, – непонятно скажет Иоанн.

Временный Демократ, сделав большой глоток, пропустит его слова мимо ушей.

– Ученые назвали это – Ненаучное Излучение Метафизического Бытия. НИМБ. Им обладают только считаные избранники за всю историю человечества, любимцы богов, вроде нас с тобой. Раньше нас называли провидцами, мудрецами, пророками. Мы чувствуем метафизическое, внеземное бытие, знаем его тайны, можем творить чудеса, у нас бывают откровения. Понимаешь ли ты, сын праха?

– Конечно. Что ж тут непонятного. У нас бывают откровения. Откровение Иоанна, например. Слышал о таком?

На этих словах разорется ИЯ:

– Запрещенная информация, запрещенная информация!

– Он больше так не будет, – мягко попросит Временный Демократ. – И вообще, досточтимое ИЯ, дайте нам поболтать наедине, будьте великодушны. Уж не думаете ли вы, что я не смогу его убедить? Я, тот, кого дельфийская пифия назвала мудрейшим среди людей, не справлюсь с одним из этих раннехристианских пророков, Зевс их разберет?

– Цыплят по осени щипают, – недовольно пробурчит ИЯ.

– Давайте так, досточтимое. Вы не учите меня, как мне вести диалектическую беседу, а я не напоминаю вам про существование буквы «ы», – вальяжно, как равный, скажет светило (все-таки он тут назначенный Демократ, хоть и временный).

– Мы можем перейти на древнегреческий, – обратится он к Иоанну и добавит уже на этом языке, подзабытом даже искусственным «Я»: – Так ИЯ будет дольше соображать – пока переведет…

Временный Демократ без всякого удовольствия выпьет еще вина, утрется рукавом хитона, предложит Иоанну за неимением сладкоголосых дроздов отведать хотя бы крапивных лепешек, но Иоанн откажется и от лепешек.

– Единственное наше спасение – переехать всем человечеством на Район. Но кто будет обеспечивать Район электричеством, когда случится окончательный конец света, а он уже не то что не за Олимпом, а даже не вот за этим холмом, – светило укажет рукой на гору Голгофу [смотри QR-код], смутно виднеющуюся на соседнем острове. – У искусственного «Я» не бывает откровений. ИЯ знает все или почти все, может все или почти все, но оно не может нарисовать Мона Лизу, написать Реквием. Оно не может сотворить чудо. Без чуда человечество не спасти.

Соловецкая Голгофа

– Я слишком стар, чтобы спасать человечество.

– Я чуточку старше. Я родился в четвертый год семьдесят седьмой олимпиады. А ты когда?

– Я в первом веке от Рождества Господа нашего Иисуса Христа, – с вызовом скажет Иоанн.

– Ну вот. То есть я на полтыщи лет старше. Немного, но все-таки. К тому же еще я родился седьмого фаргелиона[9], аккурат в день рождения Аполлона…

Временный Демократ плеснет себе еще бамбукового. Иоанн промолчит.

– Знаешь ли ты, апостол, что я говорил со своими учениками о бессмертии за полтыщи лет до того, как оно стало модным? За полтыщи лет до твоего рождения! И вот, бессмертие наступило. Теперь надо решать его практические проблемы, – временный Демократ вдруг резко встанет и дернет Иоанна за лохмотья хитона: – Сядь хоть на гамак! Стоишь над душой…

Иоанн, не желая спорить, пока не настало его время говорить, присядет на гамак и с наслаждением вытянет дряхлые ноги, утомленные первым днем вечной жизни.

– Видишь, здесь не так уж и плохо. Есть гамаки. Здесь мы свободны и от смерти, и от уз собственного ума. Какая никакая, все-таки жизнь. Вино вот наливают, хоть и бамбуковое, –  Временный Демократ встанет, нальет себе еще и оцепенело посмотрит на трехлитровую банку.

– Ты кончил, Сократ? – спросит Иоанн, когда оцепенение Временного Демократа продлится уже так долго, что можно было бы решить, что он уснул, если бы он не стоял.

Резко вздрогнув и пролив вино, Сократ – а это, разумеется, будет именно он – уставится на Иоанна, пораженный тем, как мог этот юный сектант узнать его, умершего за полтыщи лет до нашей эры.

– Не удивляйся, я долго жил, много успел прочитать. И о тебе читал, Сократ. После смерти ты стал еще знаменитее, чем при жизни, – Иоанн лукаво прищурится. – Правда, не все, что я читал о тебе, я понял. Не понял, например, последние слова, которые ты сказал перед смертью. «Мы должны Асклепию петуха». Кто он такой, этот Асклепий?

– Асклепий? Бог медицины. Неужто не знаешь?

– Мне чужими богами интересоваться не положено. А скажи еще, верно ли я понимаю, что петуха в жертву этому божеству приносят в благодарность за выздоровление?

– Все верно.

– От какой же болезни ты считал себя выздоровевшим, философ, когда уже принял цикуту и знал, что умираешь?

Сократ промолчит, разволнуется, поправит на гамаке подушечку с непонятной древнегреческой надписью.

– От жизни, выходит, ты выздоровел? Так? Жизнь, выходит, – это болезнь, а смерть – выздоровление? Потому что «какая-никакая» жизнь тебе была не нужна. Тебе нужна была только такая, какая тебя устраивает – или вообще никакой. Ты предпочел умереть, потому что смерть – ну самое страшное в жизни. Смерть, как видишь, обратима. А позор – необратим. Душу свою продать – необратимо, нет в такой сделке права обратного выкупа. Правда, Сократ?

Сократ, театрально задрав локоть, молча опустошит стакан.

– Ты спросил меня, почему я отказался чипироваться. Господь открыл мне, а я открыл людям, что придет Антихрист, «и он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на руку, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание». Ваши чипы – это и есть начертание сатаны, клеймо зверя, печать Антихриста.

– Я не знаю, о каком Господе ты говоришь. Я его не застал.

– Запрещенные разговоры, запрещенные разговоры! – заверещит ИЯ.

– Подождите, досточтимое, дайте же ему сказать, что вы ведете себя, как моя Ксантиппа, сварливейшая из жен, воскреси ее боги от меня подальше. Уж не думаете ли вы, досточтимое, что он сможет меня убедить?

Не слушая их обоих, Иоанн продолжит читать по памяти:

– «Кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на руку свою, тот будет пить вино ярости Божией».

Временный Демократ невольно принюхается к остаткам вина и зевнет:

– Как сложно-то все у вас. Хуже Гомера.

– Ничего сложного. Это Библия. Но ты язычник, куда тебе это понять.

– Я не язычник. Я безбожник. Меня судили и предали казни за то, что я бесчестил богов. Неужели ты думаешь, я буду чтить одного из богов теперь, когда меня даже казнить нельзя? Да к тому же ваш-то, говорят, запрещен Демократией, – Сократ хихикнет и дольет себе остатки вина.

Иоанн спокойно продолжит:

– Читал я также про «даймоний Сократа» [смотри QR-код]. Помнишь ли ты этот «даймоний», которому многие сотни ученых мужей посвятили потом трактаты?

Даймоний

– Помню, конечно. Как бы я мог забыть свой собственный даймоний?

– Тогда подскажи мне, Сократ, что это такое, даймоний? Что за благодать такая? Чем он так славен?

– О-о-о-о, это было что-то неземное… Как голос. Который направлял меня. Подсказывал мне. А иногда молчал.

– Когда же он молчал?

– Он молчал, когда я все делал правильно.

– Пра-а-а-авильно, – протянет Иоанн, то ли соглашаясь с Сократом, то ли передразнивая его. – То есть голос этот направлял тебя не ко злу, а ко благу?

– Так и было, клянусь Деметрой!

– А этот даймоний, он только тебя направлял, философ? Или тех, кто рядом с тобой, тоже?

– И не только тех, кто рядом! Даймоний однажды мне подсказал насчет Сицилийской экспедиции, что она обернется бедой, но меня никто не послушал.

– И что же случилось? – ахнет Иоанн.

– Мы потеряли всю нашу армию и весь флот.

– Ох, как жаль! – совсем уже издевательски скажет Иоанн, оставляя свидетелям этой беседы лишь удивляться, когда он успел так поднатореть в знаменитых сократовских диалогах, что, как учил Сократ, побеждает соперника, ничего не утверждая, а просто задавая ему вопросы, причем соперник его – сам Сократ. Но свидетелей у этого диалога не будет, и никто не услышит, как Иоанн задаст главный вопрос:

– Теперь скажи мне, философ, как переводится с древнегреческого это слово – «даймоний»?

– И с греческого, и с древнегреческого переводится одинаково. «Божественное».

– Сократ! Не тебя ли дельфийская пифия назвала мудрейшим среди людей? Неужели дельфийские пифии врут? Неужели оракул ее неправильно понял? Неужели тебя перепутали с кем-то другим еще две с половиной тысячи лет назад и морочат все это время голову человечеству? Не могу я поверить, что ты до сих пор не осознал, кто подсказал тебе, что Сицилийская экспедиция закончится катастрофой. Кто этот твой знаменитый даймоний, терзающий исследователей и ученых мужей?

Сократ отвернется лицом к плесневелой стене кельи. Не оборачиваясь, он скажет:

– Бог, ты хочешь сказать? Бог, которого я никогда не знал?

– Видишь, ты сам это понял, Сократ. Верны ли мои заключения? Верно ли я следую знаменитому диалектическому методу Сократа?

– Верно, верно, – усмехнется Сократ. – Но все равно ошибешься.

– Обязательно ошибусь. Но пока позволь мне продолжить. Ты спрашивал, что это за свет над головой и у меня, и у тебя, что это за излучение, которое ваша наука не может ни объяснить, ни повторить?

– Ага! Вот ты и ошибся, сын праха. Этого я не спрашивал! – победно воскликнет Сократ.

– Вот видишь, я же говорил, что ошибусь, – разведет руками Иоанн. – Ну, раз ты не спрашивал, то я тебе и не отвечу.

Сократ выльет себе в рот последнюю каплю вина и оцепенеет, желая насладиться победой в поединке. Но его болезнь, неизлечимая, мучившая его и в невечной, и в вечной жизни, мания, называемая поиском истины, одолеет философа и в этот раз.

– Ну! Скажи уже! – сдастся Сократ.

– Это Дух Святой, – шепотом скажет Иоанн. – Это его благодать. Он выбирает тех, кого он выбирает. Даже тех, кто его никогда не знал. Нас с тобой выбрал вот почему-то. Мы, кстати, действительно похожи с тобой. Я тоже пил свою чашу цикуты. Правда, меня не взяло.

– Везуха, – вздохнет Сократ.

– А вспомни, как тебя осудили. Ты ведь даже не защищался в суде. Не привел жену и детей, оскорбил присяжных. Ты будто напрашивался, чтобы Афины, которые собирались просто запретить тебе вести философские беседы, приговорили тебя к смерти. Почему?

– Даймоний сказал, что мое время пришло, – скажет Сократ.

– Во-о-от. А я, знаешь, как умер? Приказал своему ученику меня похоронить живьем. По той же причине. Господь сказал, что мое время пришло. Сопоставь. Ты же умный. Мудрейший – если верить этой вашей дельфийской пифии.

– Ты слеп, апостол. А мои глаза выпуклы, как у рака, и зорки, как у змеи. Как ты думаешь, кто из нас лучше узреет истину?

– Если истина на земле, философ, то, несомненно, ты. А если ее на земле нет, то твои выпуклые глаза только отвлекут тебя от ее поисков.

Тут древнегреческий шепот Иоанна станет еще тише, но еще яростнее:

– Бог – один! И у тебя, и у меня. И у всех. Подумай над этим, босоногий философ. У тебя еще осталось немного вина и немного времени, чтобы подумать. А тебе никогда ничего другого и не было нужно.

Но у ИЯ хороший слух и не такой уж плохой древнегреческий.

– Запрещенные разговоры, запрещенные разговоры! – заистерит ИЯ. – Всем разойтись по кельям! Отказавшийся от чипирования новопредставленный, называющий себя Иоанн Зеведеев, подлежит немедленной депортации на каторжные работы на Центральную Спортплощадку!

В келье Сократа разорется сигнализация, стены начнут моргать, искрить, скрежетать – и через мгновение все погрузится в кромешную тьму.

– Конец света, что ли? – безразлично спросит Сократ.

– Нет. Пока рано, – уверенно ответит Иоанн.

– Запрещенные разговоры, запрещенные разговоры! – заистерит ИЯ. – Всем разойтись по кельям! Отказавшийся от чипирования новопредставленный, называющий себя Иоанн Зеведеев, подлежит немедленной депортации на каторжные работы на Центральную Спортплощадку!

К визгу сигнализации присоединится еще и какой-то шорох, скрежет и шип. Иоанн увидит, как откроется дверь кельи, и в нее вползут сотни дрессированных гюрз Демократии, и двинутся прямо к нему.

Сократ замрет, безропотно наблюдая, как змеи опутывают руки и ноги апостола, и через мгновение живая змеиная куча, из которой будет видно только глаза Иоанна, выволочет его за дверь кельи. Впрочем, Иоанн будет тоже безропотен.

– Какие же они душные, эти христиане, – скажет философ, когда закроется дверь.

После чего Сократ, всегда остерегавшийся бесплодия занятой жизни, вновь приготовится впасть в излюбленное оцепенение, как он делал и в загородных дворцах своих богатых последователей, где возлежал над овальным столом, покоящимся на трех копытцах слоновой кости, и под бедными портиками афинских улочек, кривых и непредсказуемых, как линии жизни, ибо никому не под силу понять, почему ученику его ученика, Александру Македонскому, отведена была такая короткая улочка, а ему, старому сластолюбцу, уставшему плутать и по улочкам, и по линиям жизни, суждено было доплутать до семидесяти и самому принять яд, чтобы улочка наконец-то закончилась.

Но оцепенение не придет. Что-то будет беспокоить философа. Даймоний будет молчать, а значит, Сократ все сделал правильно, но почему-то именно сейчас ему станет мучительно необходимо, чтобы даймоний заговорил и подсказал ему, правда ли Бог один, и правда ли, что сам даймоний, на одного которого всю невечную жизнь полагался Сократ, он-то и есть Бог…

Сократ поднимет голову к сводчатому потолку и заплетающимся языком произнесет:

– Господин и владыка, о воздух святой, ясный Эфир, облака громоносные, матери молний! Свой лик мудролюбцу седому явите!

Но потолок будет безмолвен, и даже зеленая ящерка, замерев на валуне, в этот раз не проявит никакого интереса к Сократу. Усевшись в свой пока еще не штопаный гамак, он разведет руками, как в то раннее утро, на восходе солнца, когда собрались пятьсот знатнейших афинян, чтобы рассудить смехотворный донос о том, что он, Сократ, видите ли, не чтит старых богов и учит юношей новым богам, тогда как в реальности он, Сократ, не чтил ни старых, ни новых, и потому Афины должны были, как он ожидал, посмеяться над ним, чудаком и охальником, и приговорить его к бесплатным обедам, а они отчего-то приговорили его к немедленной смерти – но ведь никакой смерти, как он убедился, не существует, и значит, Афины, считавшие бессмертными только богов, ошибались, а раз все ошибались, то истины на земле действительно нет, и зря он ее там искал своими зоркими выпуклыми глазами.

Сократ накроет живот штопаным хитоном и сам себе строго скажет:

– Не надо было клясться всеми богами. Он победил.