Мыслильня – это для умов возвышенных. Здесь обитают мудрецы.

В Университете Осаки разработали нейросесть, способную реконструировать изображение, на которое в данный момент смотрит человек. Анализируя данные функциональной МРТ, система довольно точно воспроизводит не только форму, но и цвета объектов. Ученые заговорили о первой в мире машине для чтения мыслей.

В этот промозглый день, один из последних дней последнего века последних времен, пока Альфа Омега и Машенька будут возиться с новопредставленными, в Мыслильне соберется внеочередное заседание Ареопага по случаю воскрешения одного из отцов-основателей, в котором плотник опознал Билла Гейтса.

Мыслильня будет устроена в скошенных стенах Спасо-Преображенского храма, изнутри обшитых наноплазменными экранами. Первым в храм войдет крепкий плешивый старик с чувственными губами, босой и в заштопанном хитоне – светило, временно исполняющее обязанности главного Демократа.

Демократия назначила его на эту должность, как только его воскресили, но, хоть и прошли уже десятилетия, назначен он был все-таки временно – мало ли какая блажь придет в голову этим античным умникам, береженого Босх бережет.

На стенах зажгутся неоновым светом рожи святой свиньи. Воссияют голограммы отцов-основателей, благодаря которым последние времена – лучшие времена человечества – оказались последними.

– Лишь бы не было войны! – хором приветственно заверещат собравшиеся на заседание светила – все когда-либо жившие провидцы, мыслители и мудрецы, призванные на Соловки спасать человечество от последствий его лучших времен.

Раздастся торжественный хрюк святой свиньи – официальный гимн Демократии – и в центре Мыслильни осветится неоновым светом пластмассовая табуретка, вполне неказистая, из тех, что водились в пляжных кафешках настоящего Геленджика у самой волны, где покоились обглоданные арбузные корки и клевала ставрида, когда в мире еще было клево.

Рядом с табуреткой, под собственной голограммой встанет новопредставленный Гейтс.

Светила забьют в ладоши. Над их головами, в узких бойницах, замечутся всполохи молний. Билл Гейтс оскалит виниры.

– Лишь бы не было войны, афиняне! Тьфу ты, соловчане! – откроет заседание Временный Демократ. – Припомнят ли стены Мыслильни такие заслуженные аплодисменты? Мог ли я, сын повитухи, и помыслить о том…

Временный Демократ сентиментально всхлипнет и жестом, исполненным античной грации, поприветствует Гейтса, обнажив дряхлый, чуть загорелый локоть.

– Позвольте попросить вас, отец-основатель, снять ваши сандалии и встать босиком на эту скромную табуретку, как бы она ни была недостойна касаться подошв ваших ног. Клянусь собакой, мы предпочли бы усадить вас на статую льва из чистого золота, подаренную Крезом святилищу в Дельфах, ибо мы, эллины… В общем, снимите сандалии и встаньте на табуретку! – разволнуется Временный Демократ.

Билл Гейтс выполнит просьбу быстро и без сомнений: стащит кроссовки и взгромоздится на табуретку – о, если бы мог он знать, что это только начало самой немыслимой череды злоключений в чьей-либо вечной жизни, ни за что не стал бы снимать кроссовки.

– А теперь позвольте преподнести вам, почтеннейший, приветственные дары! Мы, эллины, предпочли бы, конечно, одарить вас, как Артемида, копьем, всегда бьющим точно в цель, или сладкоголосой кифарой Аполлона, или сапогами-скороходами, как у Персея… Но за неимением таковых вот кое-что не хуже! Ваша аудиобиография! – Временный Демократ вытащит из глубин своего хитона потертую допотопную флешку. – Как заселитесь в келью, насладитесь этой изысканной шалостью, сравнимой лишь с отдыхом от полуденных упражнений в прохладной тени пританея в окружении юных атлетов, подающих финики и фасосские вина… Тут подробная летопись вашей жизни, которой позавидовали бы наши историки во главе с недоучками Платоном и Ксенофонтом, только и умевшими, что записывать все, что я нес на пирах. Хотите отведать прямо сейчас?

Билл Гейтс, ничего, конечно, не понимая, в ответ улыбнется еще шире – и, разумеется, зря.

Временный Демократ вставит флешку в допотопный ноутбук, щелкнет мышкой, и вся Мыслильня услышит шипение далекой кофемашины, записанное лежавшим возле этой кофемашины смартфоном, и последующий диалог мистера и миссис Гейтс:

– Пиши! «После долгих размышлений и упорной работы над нашими отношениями мы приняли решение расторгнуть наш брак». Пишешь?

– Может, лучше написать правду? Что мы разводимся, потому что ты гребаный кобель?

– Может, тогда написать правду, что мы разводимся, потому что ты фригидная сука?

Обескураженные светила снова услышат писк кофемашины, возвещающей, что кофе готов. Сразу после чего в Мыслильне снова раздастся голос Мелинды:

– Давай дальше. Может, вот так? «Мы оба по-прежнему верим в нашу миссию, но больше не верим, что можем продолжать расти как пара».

– Расти как пара? Почему пара должна куда-то расти?

– Америке нравится, чтобы все куда-то росло. Америка любит движ. Так ей будет понятнее, – скажет Мелинда.

Стоя на табуретке, Гейтс вспомнит, что Мелинда, хоть и была самой фригидной из всех сук, все же была из них самой умной, а уж он-то, будучи гребаным кобелем, знал толк в суках. Он оглядит Ареопаг, увидит, как светила еле сдерживают смешки, ожидая его реакции, и снова широко улыбнется.

– Святая макрель… А мы-то говорили: «Да кто там меня прослушивает?! Кому я нужен?!»

– Вы нужны ИЯ. Все нужны ИЯ, – промурлычет ИЯ.

– Да-да-да, – с воодушевлением подтвердит Временный Демократ. – То, что вы называете гаджетами, эти ваши маленькие электрические возлюбленные, необходимые вам, как каждому эллину необходим юный спутник с неопушенными скулами, они записывали всю вашу жизнь: и ваши возлежания с лучшими мужами Афин у пиршественного стола, и ваши вздохи на ложе любви, и даже во сне, когда ни один человек не слышит себя самого, они записывали каждый звук, и почти никого это не беспокоило. А тех, кого беспокоило, вы называли поклонниками теории заговора, насмехались над ними, а впрочем, были ли со смерти Солона – пухом ему креокамера! – времена, когда люди не травили мудрецов… – тут Гейтсу покажется, что Временный Демократ смахивает слезу. – А заговор, о, почтеннейший, все-таки был. И то, что за ним стояло, в какой-то момент расставило все точки над «и». Да и над «я». Теперь мы знаем, что ИЯ все о нас знает, и нас это вполне устраивает. А сами мы знаем лишь то, что ничего не знаем. Впрочем, лично я это знал всегда. Эрраре хуманум эст[7], как говорили римляне.

Светила загудят недовольно, утомленные велеречивостью Временного Демократа. Послышатся возгласы:

– Давай главный сюрприз!

– Ближе к делу!

– Включай уже ментограф!

Билл Гейтс, стоя на табуретке, насторожится – за сегодняшний день сюрпризов было более, чем предостаточно.

– Ах, да, – спохватится Временный Демократ и нажмет какую-то кнопку на допотопном пульте. – Мы подготовили вам изысканнейший десерт – слаще, чем финики в сицилийском меду. Есть у нас еще один отец-основатель, вы были знакомы в невечной жизни и, может быть, даже не раз возлежали вместе у пиршественного стола, вкушая разбавленное хиосское… Помните ли вы такого Илона Маска?

«Как не помнить этого дегенерата!» – злобно подумает Гейтс, и тут произойдет что-то совсем уже фантасмагорическое – даже по меркам последних времен. К ужасу Билла Гейтса все наноплазмы Мыслильни выдадут его голос и этот дословный текст:

– Как не помнить этого дегенерата!

Гейтс просто замрет, от изумления не сообразив даже улыбнуться, – что кажется, произойдет с ним в первый раз не только в вечной, но и в невечной жизни.

– Подождите… я же это не сказал! Я же только подумал!

– Удивили мы вас, отец-основатель? – Временный Демократ театрально взмахнет руками, обнажив сразу оба дряблых, чуть загорелых локтя. – Это ментограф! От латинского «ментис» – мышление – и греческого «графо» – писать. Прибор, который читает мысли. Последнее изобретение человечества! Его придумал научный руководитель Района, весьма перспективное молодое светило, к тому же чрезвычайно атлетичное. Вы здесь, Альфа Омега?

– Альфа Омега возится с каким-то пророком. Ему не до высокого Ареопага, – фыркнет ИЯ.

Билл Гейс, неустойчиво стоя на своей табуретке, станет крутить головой, отыскивая в Мыслильне последнее изобретение человечества.

– Вы на нем стоите! – триумфаторски скажет Временный Демократ.

Взглянув на табуретку, Гейтс поймет, почему его попросили встать на нее босиком – чтобы спрятанные в пластике датчики присосались к его коже, биению пульса, показателям уровня пота, гормонов и прочитали его мысли, как усовершенствованный полиграф. «Спасибо, хоть не заставили сесть голой жопой!» – подумает Гейтс, и стены Мыслильни тут же громко подхватят:

– Спасибо, хоть не заставили сесть голой жопой!

Светила, больше не в силах сдерживать смех, расхохочутся на весь Спасо-Преображенский храм. У Гейтса закружится голова, и он подумает, что уже порядочно устал от этого первого дня бессмертия, как устают на собственной свадьбе.

– Ну что же, приступим к последней формальности, афиняне? Тьфу ты, соловчане! – Временный Демократ оправит складки своего хитона. – Вы можете слезть с ментографа и обуться, отец-основатель. Фокусы на сегодня завершены. Осталась только маленькая почти безболезненная процедура, после которой вы тоже, почтеннейший, примкнете к гордому племени эллинов. Тьфу ты, соловчан.

Затравленно озираясь, Гейтс спустится с табуретки, ожидая уже чего угодно, хотя ему ничего как раз не будет в эти минуты угодно, кроме постельки и, может, какой-нибудь нефригидной суки на утро.

Раздвинется наноплазменная стена, из нее в Мыслильню войдет худосочный вьетнамец с залысинами, толкая перед собой обшарпанную медицинскую каталку. Он деловито подойдет к Гейтсу, жестом довольно грубо предложит ему лечь на каталку, а если совсем точно – пихнет. Гейтс, услышав одобрительные возгласы светил, ляжет, внутренне проклиная тот миг, когда он снова родился.

Вьетнамец сунет Гейтсу под нос какую-то грязную тряпку. Гейтс вдохнет – и тут же отключится, обмякнув на клеенке каталки. Вьетнамец достанет из карманов два сияющих чипа и что-то похожее на лазерную указку, которой предпоследние хулиганы любили ослеплять прохожих, а то даже и летчиков, когда в мире еще было куда лететь.

Этой указкой вьетнамец мгновенно просверлит два аккуратных тоннеля в кистях отца-основателя, плюнет себе на пальцы и руками впихнет в эти тоннели чипы. После чего замажет их мазью из маленькой красной баночки, которой и вы, читающие эти строки, наверняка лечили свои простуды.

Завершив почти бескровную процедуру, вьетнамец похлопает Гейтса по щекам, чтобы привести его в чувство. Но в чувство тот не придет. По крайней мере, в такое, которого от него будет ждать вьетнамец. Он жестом покажет светилам, что, мол, все под контролем и померяет Гейтсу пульс. Очевидно, пульс не воодушевит вьетнамца. Он повернется к светилам и, разведя руками, произнесет:

– Мозет, пиявки?

Но тут Билл Гейтс, даже в эфирном сне учуяв перспективу отведать сегодня еще и пиявок, бодро откроет глаза, потрет ладони и первым делом, естественно, улыбнется. Ожидая увидеть ответные улыбки присутствующих, он улыбнется еще роскошнее.

Но остальные замрут. Не то что не улыбнутся, а просто застынут в недоумении, с открытыми ртами. Испугавшись внезапной тишины, с потолка нагадит зеленая ящерка, и, если бы Временный Демократ не успел закрыть рот, наученный горьким опытом первой, невечной, жизни[8], клянусь собакой, она попала бы ему прямо в рот.

С закрытым ртом Временный Демократ подойдет к Гейтсу, даже не пытаясь скрыть свое крайнее замешательство.

– Дайте-ка я… поближе, что ли… посмотрю.

Он внимательно, со всех сторон ощупает Гейтса, впрочем, уже видя, что это бессмысленно. Вьетнамец покачает головой, как болванчик, и скажет:

– Я зе говоия, надо пиявки!

Не обращая внимания на вьетнамца, Временный Демократ скорбно и торжественно выпрямится. Штопаный хитон уляжется на величественном животе двумя великолепными складками, и Демократ спросит взволнованным голосом:

– Что же теперь делать, афиняне?

Все, кто еще десять минут назад аплодировал Биллу Гейтсу, тоже беспомощно разведут руками. Послышатся шепотки и даже возгласы:

– У него не появился нимб…

– У него нет излучения…

– Запрещено Демократией…

Только тут невнимательный Гейтс заметит, что свечение над головами присутствующих, которое он принимал за отсветы молний, это вовсе не отсветы молний, а настоящие аккуратные нимбы, которые он видал в костелах, куда его таскала Мелинда (бывшая истовой католичкой, пока Ватикан не запретил контрацепцию), и остекленеет от осознания, что нимбы эти, выходит, не были художественной аллегорией, и что в этой треклятой Мыслильне они сияют над головами у всех, кроме него самого. Гейтс кривенько улыбнется, уже чуя что-то неладное, но еще не зная, что именно ему светит за то, что над ним ничего не светит, точнее, еще не зная, что вскоре ему не будет светить вообще ничего – в прямом смысле слова.

Временный Демократ замечется, вспомнив, как его самого попрекали сомнительным происхождением, и как он сам убеждал Ксенофонта никогда не стесняться валяльщиков, башмачников и даже торговцев, и что главное не происхождение, а собственное достоинство человека. Но тут же он вступит в излюбленный диалог сам с собой (за неимением Ксенофонта), объясняя себе, что в данном случае речь не о башмачнике, а о богатее и аристократе, и как раз того единственного достоинства, которое необходимо для жизни на Соловках, у него не оказалось.

– О, вечносущие боги! – пробормочет Временный Демократ, поднимет руки, утихомиривая остальных, скорбно и торжественно взглянет на Гейтса, опустит руки на величественный живот и приговорит:

– Платон мне друг, но истина дороже.

– Так говорили римляне? – попытается пошутить Гейтс.

– Так говорил я, – ответит Временный Демократ.