Женщина с моложавым лицом и усталыми глазами. Меня такое всегда пугает, потому что обычно это значит примерно следующее: много лет что-то происходит, и к этому уже в каком-то смысле привыкли, и надежду исправить потеряли, но все равно каждый день, хорошо если не каждый час, думают – а может быть, все-таки… а вот если бы… ну а вдруг… Разговаривать с такими людьми тяжело.

– Я вас сразу хочу предупредить: мы наблюдаемся у психиатра.

Ага. Вот все мои предположения сразу и подтвердились. Лучше бы не подтвердились, конечно, но кто меня спросит.

– С каким диагнозом?

– Ой, нам что только не ставили!

– Между чем и чем?

Боится сказать, произнести вслух. Кажется, если что-то не произнесено, оно как бы дальше от меня. Архаика. «Не поминай черта…» Я решаю быть гуманной.

– Как зовут вашего ребенка?

– Владислав.

– Сколько ему лет?

– Пятнадцать.

Оцениваю навскидку образованность и природный ум женщины. Оценка получается довольно высокой. Наверняка за все эти годы она прочитала и самостоятельно проанализировала кучу всего из интернета. Спрашиваю напрямую:

– Процесс или статус?

Начинает плакать. Это ответ. Со статусом с годами смиряются.

Мне ее жалко. Но вряд ли она пришла за жалостью. Ко мне за жалостью не ходят. Я не эмпат и не последователь Карла Роджерса.

Но немного надо подождать. Я жду. Потом спрашиваю:

– Что происходит? Чем я, на ваш взгляд, могу вам помочь?

– Я именно и хочу понять, что происходит, – наконец всхлипывает она. – С вашей помощью.

Я сразу приободряюсь. Вот это как раз по моей части. Она замечает изменение моего настроения и перестает плакать.

– Давайте самый тревожный эпизод. Вот который вас выморозил и заставил искать еще кого-то. Только подробно.

– О, это очень просто! – она вроде бы тоже приободрилась, промокнула глаза и нос платком. Но глаза – круглые и испуганные. – Представьте: я заглядываю к нему в комнату, он сидит перед компьютером… Знаете, сейчас дети все больше в телефонах своих, а он нет – всегда предпочитает перед большим экраном, если можно. И уроки делать, и вообще все.

«Ага, – отмечаю я для себя. – Все не так-то и плохо. Владислав учится в школе, делает уроки, пользуется компьютером».

– Правда, у него компьютер почему-то на полу стоит, в углу, а он перед ним иногда даже лежит – на коврике, разложит все там и говорит: «Мне так удобнее…»

– И вот вы заглянули в комнату к Владиславу… – напоминаю я.

– Ну да. А он в больших наушниках, меня не видит и не слышит. И вот он говорит, непонятно кому, но смотрит вроде бы на экран (на экране такой ромбик объемный плавает): «Может быть, ты согласишься пожить и во мне тоже? Я думаю, это было бы интересно и для тебя, и для меня, расширение возможностей, обещаю без необходимости тебе не мешать»… Я сейчас воспроизвела практически дословно. Там было и дальше что-то еще в том же духе. Но я уже не выдержала, подошла и спрашиваю: «С кем ты разговариваешь?!» Он повернулся и сначала заорал: «Не твое дело!» (лицо прямо перекошенное все) – а потом, видимо, взял себя в руки и сказал: «Ты все равно не поймешь. Выйди отсюда и закрой дверь. Я тысячу раз просил вас стучаться». – А какой, скажите мне, смысл к нему стучаться, если он все равно в наушниках и ни черта не слышит?

– До этого эпизода были галлюцинации, голоса, бред внедрения и всякое такое?

– Нет. Только сейчас началось, в том-то и дело. Я побежала к психиатру, он говорит: надо госпитализировать, пока чего-нибудь не случилось.

– Уже были госпитализации?

– Одна, в десять лет. Его тогда из школы попросили уйти. В больнице якобы пытались разобраться с диагнозом. Мы потом его полгода в себя приводили. Он сидел на кровати и не разговаривал почти.

– Когда вы, семья, поняли, что с вашим ребенком что-то не так?

– Да лет в пять, наверное. До этого думали – такой характер. Если его не трогать, так и он никого не трогает. Все вроде понимает. Говорит, когда ему что-то надо. В садике нам сказали – покажите вы его кому-нибудь. Ну мы пошли, а нам сразу – да он же у вас аутист! Мы так и сели. Потом отец сказал: «Ерунда это все какая-то! Мальчишка как мальчишка! Просто упрямый».

– В школе?

– В школу он пошел по возрасту, в обычную, во дворе. Умел читать и писать. И тогда же, в первом классе, он придумал свой язык. Точнее не язык, а письменность.

– Поясните.

– Он придумал буквы и знаки. Свои собственные. Он нам с отцом объяснил – тогда он еще думал, что мы можем его понимать. Там были и звуки, и еще несколько знаков, которые определяли самые распространенные слова и связки. И еще важно было – что над чем находится, каждая строчка это как бы три уровня. Всего знаков было семьдесят два. Он обучил на них писать двух своих друзей, и они втроем переписывались своим тайным шрифтом.

– У Владислава в школе были друзья?

– Да, было двое. Они ему в рот заглядывали, он все время что-то им рассказывал и придумывал. Один из них сейчас живет в Германии, и они иногда до сих пор присылают друг другу письма, написанные той детской азбукой. Поздравления с днем рождения и еще что-то. А второй в какой-то момент переметнулся и стал во главе тех, кто Владика травил.

– Когда началась травля?

– Ну вот где-то в конце третьего класса, наверное. Учительница тогда тоже честно сказала: «Я от него устала».

– Почему? Что он делал?

– Да, в общем, ничего такого. Не бегал, не орал, не хулиганил. Но он выполнял задания на уроке только тогда, когда ему хотелось. Это было приблизительно в половине случаев. Иногда мог напевать себе под нос. Разрисовывал картинки в учебниках. Пару раз нарисовал неприличные карикатуры. Выписал в столбик в тетрадке матерные слова и разобрал их по составу – ну, корень, приставка, суффикс и все такое. Правильно. Учительницу раздражало, конечно. И когда дети припечатали: придурок! – она особенно и не возражала. Сказала, что по вашему сыну с самого начала плачет спецшкола.

– Но?..

– Но он усваивал основную программу на твердую четверку. А по биологии, географии, физике и химии в третьем классе знал больше восьмиклассника (они его как-то на перемене позвали и проверили).

– Вы сменили школу?

– Да. После больницы он отказался в ту идти.

– Сейчас где Владик учится?

– Это вроде как домашнее обучение, но мы приписаны к школе, он туда ходит на некоторые уроки и там же сдает все.

– Успешно?

– Вполне. Но вот последнее время говорит: мама, папа, ну неужели вы не понимаете, какая все это фигня – все это обучение по учебникам и предметам?

– Это как-то связано с его нынешними бредовыми идеями?

– Думаю, да.

– Озвучьте свой страх.

– Это шизофрения. Он прямо сейчас начнет деградировать и в конце концов умрет. Просто так, от побочного действия таблеток, или покончит с собой. Это будет продолжаться много лет и полностью разрушит все вокруг, в том числе и мою жизнь.

Я мысленно зааплодировала краткости и ювелирной точности формулировки и поняла, что в своих первоначальных прикидках насчет ее интеллекта была абсолютно права.

– Хороший вариант?

– Это разновидность аутизма. Не самая страшная – он говорит, общается, способен обучаться. Он вырастет и сможет как-то работать по интернету, зарабатывать, чтобы хватило на еду, одежду и оплату коммунальных услуг. Квартиру мы ему купим.

– Вы озвучивали Владику оба варианта?

– Конечно нет!!!

– Озвучьте.

– Зачем?!

– У вас талант к формулировкам. Талантом надо делиться. Владика-то вы привели? Я хочу с ним поговорить без вас.

* * *

Владик толстый и низенький. Глазки в щечках. Похож на декоративного хомячка.

Интересно, она ничего не сказала о таблетках.

– Влад, ты принимаешь какие-то таблетки?

– Ага. Они говорят, что это витамины. Но, конечно, врут. Я пробовал их за щеку и выбрасывать. Этому меня еще в больнице научили. Но тогда мне труднее… труднее делать обычное, то, что надо. Вы понимаете?

– Конечно, понимаю. Мать чуть не до смерти напугал твой разговор с пустым экраном. Что это было?

– А вы пользуетесь интернетом?

– Ну разумеется, пользуюсь.

– В телефоне?

– Нет. Я пользуюсь либо планшетом, либо большим компьютером. С телефоном я не могу, я по нему только звоню.

– Вот! – неожиданно обрадовался Владик. – А большинство сейчас с телефонами, даже дома, это потому что телефоны маленькие и через них не так заметно. А большой экран – это совсем другое дело. А вы разве не чувствуете?

– Не чувствую – чего?

– Что там уже кто-то есть.

Так. Я взяла паузу секунд на тридцать, надеясь, что Владик меня поймет. Он явно понял и ждал, и смотрел с сочувствием. Взгляд у него был прямой и вполне эмпатичный.

– Скайнет? – предположила я наконец. – Из «Терминатора»?

– Ну это смешно, – улыбнулся Владик. – Для детей. Но в каком-то смысле… Да. Да, сложность этой штуки уже достигла некоего уровня, и стало возможным там… трудно подобрать слово… родиться… завестись… нет, все не то.

– Поселиться? – я вспомнила общение со «штукой» самого Владика.

– Да. Наверное, это точнее всего. И теперь оно там живет, и даже удивительно, как этого можно не заметить. Я думаю, все это замечают на самом деле, только боятся признать.

– А где оно жило до того?

– Да везде, – Владик пожал плечами. – Наверное, труднее сказать, где наоборот – никогда и ни за что. Вы же историю знаете? В камнях жило, в деревьях, в источниках, Солнце и Луна – это очевидное для всех народов было. В грозе. Люди всегда любили его конкретно селить, потому что так проще коммуницировать, и понимать, и принимать. В разное. И даже в себя. Вот в сына еврейского плотника Иисуса, в ближневосточного торговца Мухаммеда, в индийского принца Гаутаму, это только самые известные, ну и еще – вы же знаете, даже сейчас найдется несколько десятков, которые и про которых последователи скажут, что они… Я тут недавно читал, накануне Первой мировой войны у нас в России прямо всплеск был всяких богородиц и прочего такого.

Я осторожно сжала кулаки и напомнила себе, что ему пятнадцать лет. Потом отогнала дикую мысль, что в него, Владика, «оно» уже тоже по приглашению заселилось и теперь со мной оттуда светски беседует.

– Ага. Значит, ты полагаешь, что есть некая сущность более высокого уровня, для которой постоянно усложняющийся интернет уже стал подходящим местом обитания?

– Да, именно так, – обрадовался Владик.

– И она с тобой как-то оттуда общается?

– Да я бы так не сказал, – мальчик с сожалением покачал головой. – Я просто знаю, что оно есть. Вижу его там, чувствую. Иногда можно что-то спросить. Ответ не сразу, и понять трудно, но можно.

– Дельфийский оракул, ага, – кивнула я. – Но зачем же ты звал ее в тебе-то поселиться? Не дают покоя сомнительные лавры Иисуса с Мухаммедом и Гаутамой? Если помнишь, там все было ближе к терновому венцу вообще-то. И в решающий момент «Или́, Или́! лама́ савахфани́?»

– Нет, нет! – отмахнулся Владик. – Я совсем не для этого. Не проповедовать, не для людей. Я для него. Думал, может, ему прикольно будет. Я же все-таки двигаться могу, смотреть по сторонам, ходить по улице, и там… слушайте, а ведь вы правы! У меня жизнь-то скучная для него совсем, и ничего нового… Я же в основном в этот же экран и пялюсь! Или в школе, но там тоже скучища смертная!

– Не лишено логики, – рассудила я. – Это как если бы древняя гречанка, которая призывала вселиться в себя нимфу источника, целыми днями сидела на берегу этого источника и стирала в нем белье и больше вообще ничего не делала.

– Да! – воскликнул Владик. – Да! Теперь я понял. А то ведь не понимал и даже обижался немного, если честно. А чего ему с меня? Увидеть оно и так все теперь может, везде же объективы есть, передвинуться куда мне и не снилось… И чего мне сделать?

– Чувства, – сказала я. – Переживания. Дружба, любовь, поиск, открытия, разочарования, – думаю, именно для этого оно нас и держит. Поэтому просто прожить как можно более полноценную жизнь – и все, сценарий исполнен. У матери для тебя есть две программы, причем обе хуже…

– Они не понимают…

– Конечно. Но ты не можешь требовать понимания от других людей… Прикинь сейчас, сколько всего ты не понимаешь и не принимаешь в жизни окружающих.

– Да. Не могу. И сам почти ничего не понимаю… И не принимаю, да… Просто прожить жизнь?

– Не просто. Как можно более полноценную по общепринятым стандартам. Ты же понимаешь, откуда эти стандарты взялись?

– Ну конечно. Как ему интереснее… А вы сама в бога верите? Хоть в какого-нибудь?

– Нет, я атеистка.

– И что же, для вас совсем-совсем – никогда и ничего? Даже намека?

Я задумалась. Хотелось ответить честно. Потом сказала:

– Есть песня в исполнении певицы Далиды – «Аранхуэс». Там в конце слова, в переводе приблизительно такие: «Вечер уже здесь, вместе с воспоминаниями, и хочет нам сказать, что мы никогда не одиноки». Это я понимаю.

– Я понял, спасибо.

* * *

Мать смотрела на меня пугливо-ожидающе.

Что я могла ей сказать? Я опять решила быть честной.

– В современном правописании это именно то, что называют шизофренией. На языке другой эпохи его назвали бы визионером. Но ваш Владислав еще в детстве придумал свое собственное правописание. И в этом его и ваша единственная надежда.

В ее глазах слезы стояли, не проливаясь.

Из коридора торжественно звучал Аранхуэсский концерт.