– Вы знаете, он сам попросился к психологу. А ему даже четырнадцати еще не исполнилось. Это ведь странно, да? – женщина ожидающе заглянула мне в глаза. Но я не поняла, чего именно она ожидает – одобрения или возражения.

– Да нет, почему же странно? – я решила сказать, что думаю. Они же видят психологов в фильмах, читают в интернете. Может быть, нормальное такое любопытство: как это – сходить к психологу?

– Да, наверное, – женщина покачала головой, и я отчетливо увидела, что мои слова ее не убедили. – Но вы не думайте, у него хорошая гимназия и задают там вполне адекватно для школы такого уровня. Мы туда с трудом поступили, со второго раза, но это потому что, вы же понимаете, – в такие школы в основном кто идет и по каким каналам. А у него отличные способности. Он часто просто ленится…

«Ага, – подумала я. – Может, ей все не так уж непонятно, как она пытается изобразить. Интеллектуальный, но ленивый парнишка не хочет повышенной гимназической нагрузки и решил попытаться действовать без истерики и саботажа современным цивилизованным путем – заручиться поддержкой психолога (в интернете же психологи пишут в открытом доступе – ах, ах, ах, детей и подростков нужно понимать и поддерживать! – и почему кто-то думает, что сами подростки этого не читают?). А психолог, в свою очередь, сможет воздействовать на родителей – коварный, но, в общем-то, хороший план».

– Я вас выбрала, потому что вы не сюсюкаете, – честно призналась мать, еще утвердив меня в моем почти сложившемся мнении. – А он недавно на конкурсе «Книгуру» вашу повесть прочел, про «Дом за радугой».

– Хорошо, – сказала я. – Давайте я уже с самим Борей поговорю.

Боря оказался белобрысый, высокий, с большими ступнями и кистями, с грубоватыми чертами лица. Когда пройдет подростковость, – решила я, – получится очень эффектный мужик, с классической такой мужественной северо-западной внешностью.

Да и сейчас он выглядит то ли как баскетболист, то ли как завсегдатай дворовых разборок.

– Я ужасный человек, – чуть гнусаво сказал Боря, угнездившись в кресле и подняв почти к носу острые колени. – Возможно, я даже опасен для общества.

«Ох ты!» – я моментально бросила все свои выкладки про гимназию и насторожилась. Несовременная на первый взгляд мысль о дворовых разборках, возможно, вовсе не случайно пришла в мою голову. Интуиция? Во что же он вляпался?

«Ему нет четырнадцати, – пронеслось в голове. – А значит, и возраст уголовной ответственности еще не наступил. Он большой, сильный и неглупый. Его можно запугать, а потом безопасно использовать в любой схеме. Он сам попросил сводить его к психологу… Как именно мне, если что, связаться с полицией? Ну не звонить же по 02? Или как раз это и есть самое правильное? Там все звонки наверняка фиксируются, и они потом не смогут отвертеться… Господи, о чем я вообще думаю?!»

– Боря, поясни, пожалуйста, подробней, – попросила я. – В чем конкретно заключается твоя ужасность и опасность.

– Я хочу, чтобы мои родители умерли.

– Ты хочешь их убить? – меня отчетливо несло по криминальной стезе.

– Нет! – Боря даже отшатнулся в кресле. – Я не хочу убивать!.. Я… я хочу, чтобы они просто делись куда-то. Но куда же? Умерли – это проще всего. Автокатастрофа, например, или еще что-нибудь такое. Раньше я хотел сам умереть, а теперь думаю – пусть лучше я останусь, а они… И это, конечно, ужасно, я понимаю. Таких, как я, быть не должно. Я сначала думаю, а потом сам себя боюсь.

Так. Ничего психиатрического я в Боре решительно не чувствую. Обычный подросток. Крайне встревоженный, запутавшийся в собственных противоречивых импульсах – но и только. Значит, что-то происходит снаружи. Не в гимназии и не во дворе. В семье. И что же у них там делается-то?

– Твоя семья – это мама и папа?

– Еще бабушка и дедушка. Они тоже в нашем доме живут, на девятом этаже.

– Если твои родители умрут, ты хотел бы остаться с бабушкой и дедушкой?

– Нет! Нет! Надо, чтоб они тоже… ну… вы понимаете…

Ага. Что бы это ни было, но бабушка и дедушка тоже в этом порочном кругу. Раньше Боря хотел умереть сам. Пока не вырос и не окреп настолько, чтобы пожелать сразу всем своим родным: чтоб вы все сдохли!

Теперь он хочет еще и разобраться в происходящем. И я, разумеется, должна ему помочь.

– Боря, а вот что же ты собираешься делать, если все твои родители и прародители вдруг окочурятся? – делано удивилась я и даже изобразила улыбку. – Работать официально и зарабатывать на жизнь ты еще не можешь. Воровать пойдешь? Бродяжничать или – что?

Неожиданно Боря взглянул мне в глаза и светло и радостно улыбнулся в ответ:

– Нет, что вы! Конечно, меня в детдом отдадут!

– Ты хочешь в детдом?!

– Нет, не то чтобы хочу. Но это ведь тоже ничего такого страшного. И не очень надолго. Но я думаю, что меня потом усыновит кто-нибудь – я же здоровый, нормальный, учусь в гимназии, могу по дому помогать.

– И кто же, ты хотел бы, чтоб тебя усыновил?

Тут я подумала, что у него, может, есть какие-то кандидаты, и он просто мучительно, много лет завидует какому-нибудь приятелю, у которого, по Бориному мнению, идеальная семья. С предподростками такое случается.

– Да мне, в общем, все равно, – разрушая и эту мою гипотезу, Боря пожал плечами. – Мне главное, чтоб там еще кто-то был, ну, дети какие-нибудь. Знаете, я тут читал, сейчас люди берут вот всяких с отставанием в развитии или больных – а им за это деньги платят. И они на это живут, а тех растят. Вот, может, к таким бы попасть, ну им же хочется, наверное, иногда кого-нибудь и нормального – для разнообразия и для помощи – а я бы с теми в футбол играл, или уроками занимался, или вот оригами делал – я во втором классе в кружок ходил и там научился, мне нравится. А потом я вырасту и чего ж – квартира у меня будет, выучусь на кого-нибудь и буду уже сам работать. А с теми дружить, конечно, и помогать.

Так. Мечта этого ребенка определилась: после гибели всех родных попасть на время в большую опекунскую семью, где много детей и дети с нарушениями в развитии. А потом сохранить с ними теплые эмоциональные связи, но жить уже отдельно, в оставшейся после смерти родителей квартире. Странно? Да не то слово!

И главное – я ни на шаг не продвинулась в понимании причин.

– Боря, а что тебя не устраивает в родной-то семье? Что, собственно, там такого ужасного происходит?

– Ничего, – Боря снова опустил голову и потускнел. – Я же говорю: это я сам такой ужасный. Таких быть не должно.

Я решила зайти с другой, явно воодушевляющей мальчика, стороны.

– А что бы делали с тобой те, другие, ну, приемные родители? Если там много детей, да еще и больные, так они же, наверное, каждому ребенку совсем немного внимания могут уделить?

– И пускай! И пускай бы! Совсем пускай не уделяют! Пускай им будет наплевать на все! Как я учусь, что ем, как одеваюсь, как сдам ЕГЭ, куда поступлю, с кем и о чем переписываюсь, сколько сплю и сколько в компьютер играю! Я сам им уделю внимание, если им вдруг надо будет, или помочь чего! И они же не скажут, что моя работа – это учиться. Работа это работа, когда другим польза, а учеба – это учеба для себя, правильно? А вдруг они веселые окажутся? И можно будет с ними просто пошутить и посмеяться? Хотя бы иногда? Или поговорить о футболе? Или об играх? Или о музыке? Ну и если не с ними, если им некогда, тогда с теми ребятами, которые еще там.

Я тихонечко и облегченно выдохнула сквозь стиснутые зубы.

– Твои родители все контролируют?

– Это плевать! – Боря неловко отмахнулся длинной рукой. – Это пережить можно, хотя и противно. Но им все не нравится. Все, понимаете? Они все ругают. Каждый вечер и по утрам иногда. Много лет. Подряд. Им не нравятся черные (они тупые и ленивые), белые (они зажравшиеся и тоже отупевшие) и китайцы (они как муравьи и скоро все захватят). Кавказцы (они наглые) и евреи (они везде проникают). Наша страна и наше правительство ужасные. Мы – народ рабов. Но нас все зажимают, хотя мы и сами виноваты, что не сумели себя поставить. И европейское правительство, и американское тоже нехороши и везде лезут, куда их не просят. Начальники все дураки, все везде воруют, все всем по всем каналам врут, и каждый блюдет свою выгоду. В гимназии у нас тоже так, и учителя выслуживаются перед родителями и начальством, а не учат всех по-честному. А в прошлой школе было еще хуже. Молодежь дебильная, но с претензиями, дети избалованные, а старики никому не нужны, но все равно живут, потому что медицина развивается и детей выхаживают таких, которые лучше бы умерли. Я раньше всему этому верил и сам хотел умереть, а теперь думаю – пускай лучше они, зачем же им жить в таком плохом мире?

– Бедненький, – искренне пожалела я, представив, как единственный, неглупый и наблюдательный ребенок растет в этой семье, а у него над головой годами ходят и разглагольствуют большие, значимые и вроде бы родные люди и транслируют все вот это выше им изложенное. – Но, может, это они не всерьез, а так – иногда и в сердцах?

– Нет, – твердо сказал Боря. – Всегда. Только так. А сами они – хорошие. И я должен быть и думать как они. Либо ты сожрешь, либо тебя. Я понимаю, что все это, про их смерть и усыновление, это у меня просто такие дурацкие фантазии. Но что мне делать-то? Вот я прочел вашу книжку про Дом за радугой. Там у главного героя, Дима, тоже вроде как благополучная семья, но жить невозможно. Но у него хоть прабабушка была, а когда она умерла, он сбежал. Но это же фантастика. А мне – что?

– А ты ведь сам-то знаешь, как оно все по правде? – серьезно глядя Боре в глаза, спросила я тем тоном, которым когда-то, полвека назад, разговаривали в нашем дворе.

– Иногда мне кажется, что знаю, а иногда – что нет, – так же серьезно откликнулся Боря.

– Вот! Если бы ты думал по-другому, ты бы от них ничем по сути не отличался. Ты сомневаешься – это самое правильное. Значит, есть надежда.

– Надежда на что? – Боря подался вперед и острые колени почти закрыли его лицо.

– Что ты возьмешь на себя ответственность. Твои родные все время в позиции жертв – страна не та, правительство не то, все вокруг злонамеренные лжецы. Мы хорошие, а вот они пускай изменятся, чтобы мы их хоть за что-то похвалили. У себя в гимназии наверняка тоже встречал: я не виноват, что двойку получил, это учительница ко мне придирается.

– Да.

– Ты в той же самой позиции – заметил? Семья плохая, пусть они умрут, пусть меня возьмет хорошая, веселая, и пусть со мной разговаривают, а сколько я на компьютере играю – пусть не видят. В чем отличие?

– Ни в чем, – признал Боря после долгих раздумий, во время которых он несколько раз вскидывал голову, чтобы что-то сказать, но сам же себя и обрывал. – А как правильно?

– В мире и в людях есть все – и прекрасное, и ужасное, и подлое, и возвышенное, и скучное, и веселое. Если ты все это видишь, и выбираешь, и стоишь на своем, ты сам формируешь мир вокруг себя – к тебе подтягивается именно то, что созвучно твоему выбору. Помнишь, как это произошло с Димом из моей книжки?

– Помню. Вы думаете, я так смогу?

– Конечно, сможешь. Ты, по всей видимости, очень силен, если все эти годы умудрялся как-то противостоять общесемейной позиции и сам не уверился в том, что мир именно таков, как тебе рассказывают.

– Мне всегда казалось, что если я уверюсь, то сразу умру.

– В каком-то смысле это так и есть, – подумав, согласилась я.

* * *

– Что он вам сказал? Жаловался, что лишаем телефона, да? Нам нужно на что-то обратить внимание? Какие-то отдельные гимназические предметы? Может быть, что-то о профориентации? Понимаете, он до сих пор категорически отказывается отвечать на вопрос, кем он собирается стать, – сказала мать Бори, зайдя ко мне в кабинет.

– Обратите внимание на предметы естественно-научного цикла – биология, география, – сказала я. – И на тонкую моторику. Боре очень показаны занятия оригами. Они способствуют выработке концентрации внимания. Профориентация целесообразна в начале десятого класса. Рекомендую большой тест и собеседование на молодежной бирже труда.

– Большое вам спасибо! – с чувством сказала женщина. – Вот сразу видно – специалист! Четко и конкретно. Без лишнего бла-бла-бла.

* * *

– Как признаваться в любви? – спросил Боря. – Я тебя люблю. Ок. Но что я могу предложить? За что взять ответственность? Мне уже почти шестнадцать, но мы же не можем сейчас пожениться, жить вместе. Она увлекается аниме, мы собираемся вместе поступать в педагогический, но на разные факультеты. Помните, как я хотел играть в футбол с приемными больными детьми? Во мне вот что-то такое так и осталось. Я уже был помощником вожатого в лагере. Она говорит, что ей это во мне ужасно нравится.

– Где вы познакомились? В лагере?

– Нет, в кружке оригами. Мы встречаемся один год и восемь месяцев. Она говорит, что мы друзья, но я…

Потом мы очень долго все это обсуждали. Это было очень трогательно и красиво, я даже позавидовала немного, честное слово.