Я не пошла за Дороти, как остальные. Теперь Приемная действительно опустела, и я стояла, глядя в окно, как это делала Дороти. Кристал-ривер, как всегда, неспокойная, деловито катила мимо меня свои пенистые воды, но я не могла отделаться от ощущения, что в ее нескончаемом движении есть что-то неумолимое. Я представила, как тело Полы Фитцджеральд несут к Кристал-Лейк такие непримечательные явления, как сила тяжести и течение…

Зажужжал телефон – пришло сообщение от Лейлы: «Где ты?»

«Извини, – написала я в ответ, – мне просто нужно немного успокоиться, доберусь на “Убере” до Д чуть позже».

А в Сакобаго, штат Мэн, вообще есть «Убер» и такой, чтобы быстро приехал? Я понятия не имела.

«Точно? Уверена?»

«Абсолютно. До скорого».

Потребовалось около минуты, чтобы из многоточий в окошке ее сообщений возник текст. Я легко представила, как они совещаются в «Линкольне», гадая, не случилось ли у меня нервного срыва или чего-то в этом роде.

«Ты уверена, что с тобой все в порядке? Это Д спрашивает».

Лейла смягчила послание с помощью эмодзи, чьи глаза направлены вверх и вбок. Еще в 2003 году (когда люди только начинали использовать смайлики, состоящие из знаков препинания) я торжественно поклялась самой себе, что никогда не буду использовать какие-либо графические изображения в своих письменных сообщениях. В противном случае я бы отправила в ответ смайлик, который одновременно плачет и смеется, что, безусловно, стало бы подходящим ответом.

«На сто процентов, – написала я. – Меня просто осенила куча идей, я делаю заметки и не хочу прерывать поток вдохновения».

Как я и ожидала, Лейла поняла намек, и ничего не написала в ответ. Я еще несколько минут смотрела в окно, но только потому, что хотела дать им время уехать. Затем я зашла в туалет в коридоре – тот самый, из которого я подслушала разговор Евы Тёрнер с Натаном Ислингтоном. Если бы я тогда не пошла в уборную, случилось бы хоть что-нибудь из того, что произошло в реальности? Вивиан и Вальтер упаковывали бы купальники для поездки в Рио, а я бы уютно устроилась на мягком диване с Дороти, перекидываясь идеями, как будто в руках мы держали ракетки, а не ноутбуки.

Я хотела, чтобы ничего этого не случилось. Потому что Лейла была права: от безмятежной исповеди Вивиан Дэвис продирало холодом по коже. Я не была социопаткой и не могла понять, почему она сделала то, что сделала. Но я могла понять, что она чувствовала. Я и раньше испытывал подобную злость – на мир, за то, что он оказался не таким доброжелательным, интересным, полезным или хорошим, каким должен был быть. И признаюсь честно: я по-прежнему испытываю эту злость, она часть моей личности.

Я вымыла лицо с мылом для рук. Ухватилась за края раковины, разглядывая себя в зеркале, как это делают люди в кино. Без толку. Мне оставалось только уйти. Так что я вышла из туалета, чтобы в последний раз оказаться в Большом зале.

* * *

Он ждал меня там. Как я и предполагала. Точнее – как я и надеялась.

– Разве ты не должен охранять кого-то прямо сейчас?

– Чушь не неси.

– Прости.

– Все в порядке, я понимаю, что оно само вырвалось. С ними поехала Сара. – Он помолчал. – У меня сегодня выходной.

Я знала, что, если захочу, все, что мне нужно сделать, – это предложить ему провести ночь вместе, и он согласится. Что, если я захочу, есть большая вероятность, что мы проведем много ночей вместе – больше, чем я проводила с кем-либо. Впрочем, это было не так уж и важно.

Но все-таки играло значение.

– Ты же знаешь, что на самом деле никого не волнует, что мы… делаем то, что мы делаем, верно? Я знаю, Лейла может быть занозой в заднице, но серьезных проблем этим никому не создает. – Он помолчал. – Кроме, может быть, тебя. – Он ждал, что я что-нибудь скажу, но я промолчала. – Ты не собираешься возвращаться к Дороти, так? – Я покачала головой. – И если бы я не остался здесь и не отправился на твои поиски, ты бы ушла, не попрощавшись, верно? – Я кивнула. – И ты понимаешь, что я запал на тебя?

– Еще бы.

– Ха-ха. Я имел в виду, что ты мне нравишься. Очень нравишься.

– Ну что ж. – Я издала тот же сухой смешок, которым Дороти только что наградила Питера. – Мне нравятся твое лицо и фигура. Очень сильно. Но что стоит за этим? Я думаю, у нас тут есть небольшие разногласия.

– Ты лжешь. – Он шагнул ко мне. – И ты знаешь, что лжешь.

– Правда? Мы едва знаем друг друга. Если только ты не настолько поверхностный человек, что тебя можно узнать за несколько дней и одну ночь на сеновале.

– Ночь на сеновале?

Я залилась краской.

– Ты же знаешь, что такое случается исключительно редко, так? – нахмурился он.

– Такое что?

Но я знала ответ. Просто мне нужно было услышать его.

– Что ты находишь человека, который тебе нравится и с которым ты хочешь быть рядом, и что этот человек чувствует то же самое. Пожалуйста, не спорь, ты ведь знаешь, что именно с этим мы имеем дело.

Я и не спорила.

Он глубоко вздохнул.

– Я должен сказать тебе… я знаю о твоей сестре.

– Как…

– По долгу службы нам полагается проявлять бдительность, особенно в отношении тех, кто проживает в доме. Мы же не можем просто погуглить информацию о человеке и успокоиться. Мы проводим проверку биографических данных, платим за доступ к полицейским записям…

– Я не…

– Я знаю, ты не хочешь говорить об этом. Это очевидно. Я просто хотел, чтобы ты знала, что я в курсе… того, что произошло.

Я кивнула, отказываясь поднять глаза.

– Тебе было всего семнадцать, верно? Должно быть, это было…

– Не надо, – предупредила я его. – Не стоит.

Он испытующе посмотрел на меня.

– Ты не устала все время быть одной?

– Я не…

– Устала. И я тоже. И ненавижу это чувство.

Знаете, он не был таким уж идеальным красавцем: жилка, которая иногда проступает у людей на лбу, у него была очень заметной, и я научилась использовать ее как своего рода индикатор настроения, чтобы определить, насколько он взволнован, и к добру это или к худу. В тот момент эта жилка билась так сильно и быстро, что практически пульсировала.

– Я знаю, это тупой вопрос, но… чего ты вообще хочешь от жизни?

– Хочу писать дальше, – пожала плечами я. – Писать лучше. Писать важные книги. И хочу стать знаменитой благодаря своим книгам. Настолько знаменитой, чтобы мое имя стало нарицательным.

– М-м-м?

– «Ну ты Шумахер».

– Ага, усек. Но ты знаешь – можно заниматься всем этим и одновременно состоять в отношениях.

Я улыбнулась сочувственно-снисходительно.

– О, понимаю. – Он попытался улыбнуться мне с ответным сочувствием, но по сравнению со мной он был жалким любителем. – Ты трусиха.

– Я реалистка, – парировала я.

– Но говоришь, как трусиха, – парировал он в ответ. – Ладно, давай, разрушай свою жизнь, если хочется.

И вот в чем штука: с одной стороны, он был прав, и я это знала. Но, с другой, он ошибался, потому что, вне всяких сомнений, оставшись с ним, я бы замарала ту чистоту, исказила ту ясность, которые пестовала на протяжении двух десятилетий взрослой жизни вплоть до этого момента. Взрослой жизни, которая, заметьте, мне очень нравилась, особенно теперь, когда я начала пожинать плоды своих усилий. Как я могла просто отбросить все это? Никак.

– Знаешь, – продолжил он, – я думаю, что ты, возможно, самый глупый человек среди всех умников, которых я когда-либо встречал.

– Забавно, потому что на днях я как раз думала о том, что ты самый умный человек среди всех дураков, которых я когда-либо встречала.

– Вот видишь – мы идеально подходим друг другу. – Он покачал головой, печально улыбаясь, и у меня внутри все сжалось в предчувствии неотвратимого. – Что ж, я надеюсь, ты знаешь, что можешь связаться со мной, когда пожелаешь. – Мы оба понимали, что этому не суждено случиться. – Это не сложно. Я рядом.

Он вышел через парадную дверь. Я услышала, как он завел машину, а затем шум мотора затих вдали.

* * *

Я сказала себе, что, если он вернется, я поеду с ним. Но он должен был попытаться еще раз. Не я должна была бегать за ним или выуживать его контакты у Лейлы (которая напустила бы на себя самодовольство, но контакты выдала бы, я была в этом уверена). И вот я стояла там: в этом ужасном атриуме Большого зала, где я болтала с убийцей, а потом таращилась на труп ее жертвы – стояла там и ждала, как трагический персонаж из романа Эдит Уортон, только вокруг меня не кипела толпа на каком-нибудь европейском бульваре, надо мной не возвышался потолок Центрального вокзала, меня не окружал даже уют небольшого муниципального аэропорта. И, если считать эти общественные места раем, то почти наверняка можно утверждать, что Большой зал Хрустального дворца – это ад.

Телохранитель не пришел. Тогда я достала телефон и заказала через «Убер» машину, которая должна была прибыть через сорок восемь минут. Боже милостивый (в итоге я прождала больше часа)! И тогда я взялась за то, чем, по моим заверениям, уже занималась: я начала делать заметки, записывать идеи. Не для книги Дороти, которая никогда не будет написана (по крайней мере, не мной – Ронда должна была прийти в такую ярость, что мне не терпелось сообщить ей эту новость), а для этой. Это оказалось очень легко. В конце концов, я всю свою жизнь вкладывала чувства в работу.

И знаете что? Мне действительно стало легче. Прочь из моих воспоминаний Большой зал, тишина, Телохранитель! Я стояла под этим огромным стеклянным потолком, писала в своем приложении для заметок, и мне казалось, что я возвращаюсь домой.

Но теперь книга закончена. Все концы с концами связаны; правда теперь я осталась без работы, которая меня отвлекала. Но это нормально. Стоит захотеть, и я заполучу новый проект. Ронда заверила меня, что моя карьера не пошла прахом и с ней все будет в порядке, если эта книга окажется хотя бы наполовину такой успешной, как мы надеемся.

В конце концов, всегда есть шанс, что я окажусь свидетелем еще одного убийства.