Сначала победы были пьянящими, потом надолго они стали монотонными. Казалось, никогда не закончатся эти кровавые поля сражений, обезглавливание, уродование, зияющие раны…

Когда Давид не участвовал сам в битвах, то он принимал военачальников по возвращении из походов, слушал их оживленные рассказы, стратегические детали, список убитых и раненых, потом опись добычи. На следующий день он осматривал трофеи: это чеканное золото (самое тонкое, которое разбивали ударами молотка по меди или серебру), это литое золото, это чистое серебро, это серебро с золотом, это медь, это бронза; это для военачальников, это для храма, это для городов, которые направили военные силы… Распределение украшений было менее строгим.

Потом Давид шел ужинать с военачальниками и приглашал одного или другого из своих повзрослевших сыновей, а иногда двоих или троих вместе, например Амнона, Авессалома и Адонию.

Рассказы военачальников были монотонными и длинными. Давид прекращал их, вставая в конце ужина, чтобы направиться к той или другой из своих жен. По правде говоря, сердце его было не таким, как раньше. Раньше! Два или три года назад. Он часто засыпал у одной из своих жен. Его сердце уже не горело, он перестал читать свитки Закона и писать песни.

Война с Аммонитянами была необходимостью и потому он направил Иоава со всеми военными силами на Аммон а сам остался в Иерусалиме. Иоав распределил свои военные силы оставив гарнизон под Медевой и пошёл дальше хорошо понимая что ему необходимо захватить Равву. По пути он оставил часть военных сил осаждать Есевон, Елеале, Бецер и Авель-Керамим а сам осадил Равва.

* * *

Царский город был огромен. Он разросся за счет домов старейшин, князей, советников, военачальников. Давид любил сидеть на крыше своего дома и смотреть на высокие горы окружающие Иерусалим. Вокруг на крышах домов часто стирали и вывешивали белье и, царь наблюдал с интересом за сотнями людей окружавших его дом.

Перед сном царь часто прогуливался по крыше своего дома и пил молоко с медом поднесенное заботливым слугой. Царь сделал один или два маленьких глотка, потом вышел на крышу своих апартаментов, самую высокую во всем царском городе. Он вдохнул запах весенних цветов, распространявших на крыше свой тонкий аромат.

Его взгляд с удовольствием окинул местность. Это был Иерусалим, его город, который царил над этой теплой и бархатной страной. Его город, который он взял у хананеев, как и весь Израиль. В сорок пять лет он покорил все окрестные народы. Все, что может желать иудей. Что пожелал Бог. Он глубоко вздохнул.

Его взгляд скользил по зданиям напротив. Рабы подметали крышу. Другие развешивали белье на веревках. Одна женщина с помощью служанки совершала вечернее омовение в бадье. Взгляд Давида задержался и замер. Невысокая женщина с яркой, выделяющейся внешностью. Она сидела в бадье, вода доходила ей до живота, она по очереди поднимала ноги, намыливала их, потом встала, показав все свое стройное тело. Давид наклонился, и внимательно наблюдал за омовением. Служанка растерла спину женщины, вылила содержимое склянки в кувшин с водой и маленькими брызгами вылила на тело своей хозяйки. Потом она завернула ее в большое полотенце и заторопилась поставить сандалии около бассейна. Вытирая ее и похлопывая, служанка помогла госпоже скользнуть ногами в сандалии, и та исчезла за дверью. Давид все еще смотрел, опершись о парапет. Потом пошел в комнату.

Давид позвал слугу и спросил:

— Кто живет там? — спросил он.

— Я думаю, что это дом Урии Хеттеянина.

Давид его вспомнил. Смелый воин недавно женился на внучке Ахитофела. Ахитофел так хотел с ним породниться, что Давид отдал Вирсавию Урии но, теперь увидев ее, пожалел об этом.

— Где он сейчас?

— Он в Равва, под командованием Иоава. Давид качнул головой.

— А его жена, кто она?

— Вирсавия, дочь Элиама, — ответил слуга. Давид подошел к столу, где лежали трофеи, и выбрал золотую брошь — большой гранат в оправе из голубых камней — эта бирюза особенно ценилась сирийцами, — завернул ее в кусок льна и протянул слуге.

— Передай ей это, и вели прийти сейчас же.

— Чтоб пришла сюда?

— Да, сюда.

Мучительное волнение охватило Давида. Он ходил из угла в угол, выходил на крышу, возвращался, ложился, вставал. Он не знал что слуга вначале пошел к Ахитофелу и тот, узнав обо всем похвалил себя за то что велел построить дом возле дома Давида. Все сложилось без его помощи. После чего послал за Вирсавией и встретив ее сказал:

— Я добивался этого долго но теперь цель близка. Если хочешь в доме Давида то слушай меня. Он призвал тебя и потому сделай все что он хочет.

Но юная девушка замотала головой.

— Я же жена Урии и не могу лечь с царем.

Но Ахитофел посмотрел на нее свирепым взглядом и жестко произнес:

— Быть женой Урии и быть царицей две не совсем равные вещи. Хочешь стать царицей и жить в богатстве или нет. Он все равно призвал тебя, но если ты не понравишься ему, то он прогонит тебя из Иерусалима. Выбирай Вирсавия.

Вирсавия, сжав губы, повернулась к слуге и пошла к царским комнатам. Она очень хотела жить в царском доме, но ее пугала мысль, что скажет Урия.

* * *

Два удара раздались в дверь. Он пошел открывать. Это была она. Завернутая в большой шерстяной плащ.

— Входи, — сказал он ей. Она вошла, и он закрыл дверь.

— Царь приказал мне явиться, — сказала она.

— Я лишь просил тебя прийти, — исправил он.

Она протянула руку с подарком.

— Это подарок царя?

— Это твое, — ответил он, улыбаясь. Он не смог с крыши оценить лицо, полное и одновременно утонченное. Глаза не были подведены. Он приподнял ей подбородок, чтобы лучше полюбоваться ею. Она позволяла это сделать без ложного стыда, но и без снисходительности.

— Я принадлежу мужу, — сказала она.

— Я это знаю.

— Тогда следует, что царь купил меня.

— Всего лишь одарил.

— Я пришла, потому что велел царь.

— Да я велел тебе прийти, — повторил он.

Он распахнул покрывало. Она была одета в легкое платье из Цовы.

— Ты можешь уйти, если пожелаешь, — прошептал он.

— Я уже все сказала мой господин, — ответила она, не отрывая взгляда от глаз Давида.

Он поднял платье и нашел брака, поискал шнурок, который связывал их, и потянул вниз. Нижняя одежда упала.

— Я еще не закончила очищаться, — сказала она. — Девять дней…

Он ее больше не слушал. Он увлек ее к кровати.

* * *

Незадолго до рассвета Давид встал и старался не смотреть на Вирсавию.

Она смотрела на него блуждающим взглядом.

— Возвращайся к себе, — сказал он.

Растерянная, она собрала свои нижние одежды, завернулась в покрывало, открыла дверь и исчезла, не закрыв ее за собой.

* * *

Давид мучился от стыда за свой блуд, но не мог не видеться с Вирсавией. Он хотел ее видеть и в тоже время стыд сжигал его. Он надеялся, что все пройдет, но внезапно ему передали сообщение от Вирсавии:

— Я беременна.

Это не мог быть ребенок Урии: она не видела его уже довольно давно. Давид передал ей:

— Я разберусь.

Он послал гонца к Иоаву в Равва, чтобы попросить его прислать Урию. Тот прибыл через три дня, испачканный и разбитый, тоже загадочный. Давид принял его тепло.

— Как продвигается осада? — спросил он.

— Аммонитяне могут продержаться еще какое-то время. У них есть колодцы и два близких источника, город примыкает к горе. Их союзники ночью проходят по тропам, которые мы не можем контролировать, и обеспечивают их провизией. Но мы покончим с ними, взяв приступом.

— Иди домой и отдохни.

С покорным видом Урия кивнул головой. Давид позвал слугу и незаметно дал ему подарок для Урии — пояс, украшенный золотом и драгоценными камнями. Потом, успокоившись, он лег спать. Урия вернется домой и будет спать со своей женой. Ее беременность будет легко объяснить.

Во время завтрака царя известили, что Урия не вернулся к себе домой: он провел ночь с царскими слугами.

— Он что, даже не видел свою жену? — спросил Давид.

— Может быть, но скорее всего только кратковременно. Он ужинал с охраной, а спать пошел со слугами.

Встревоженный Давид снова приказал позвать военачальника.

— Ты же с дороги! Почему ты не пошёл домой? — спросил его Давид дружелюбно, но уже не так тепло, как накануне.

— Ковчег, мужчины Израиля и Иуды сейчас живут в шатрах, — ответил Урия. — и мой господин Иоа́в и слуги моего господина стоят лагерем в поле. Как же я пойду домой, чтобы есть, и пить и спать со своей женой? Клянусь, я не сделаю этого!

Давид долго смотрел на него, озадаченный. Что пряталось под этим отказом возвращаться к себе? Либо Урия был равнодушен к жене либо что-то знал. Иначе как объяснить что он не испытывал ни малейшего желания увидеть свою жену и спать с ней. Упрямство Урии сильно раздражало царя.

— Хорошо, — сказал ему Давид, — оставайся здесь до завтра, а потом я тебя отпускаю. Но сегодня вечером приходи ко мне на ужин.

Он пригласил на ужин много военных, так что Урия чувствовал себя уверенно. Он отдал распоряжение, чтобы подаваемое Урии вино не было разбавленным. Под многочисленными предлогами он сам наполнял чашу Урии, который, казалось, веселился и даже захмелел. Потом Давид дал сигнал расходиться спать и сам ушел в свои комнаты.

— Он вернулся к себе? — спросил он на следующий день у слуги.

— Нет, — ответил тот. — Когда он покинул дом, он пошатывался, но пошел спать опять к слугам.

Гнев охватил Давида. Он немедленно написал Иоаву:

— «Поставьте У́рию впереди, там, где будет самое жестокое сражение, и отступите от него, чтобы его убили».

В последующие дни Давиду сообщили: когда гонец прибыл к месту сражения, аммонитяне предприняли вылазку. Иоав, следуя царскому предписанию, поставил Урию в первый ряд, под крепостные стены города, где дождем падали вражеские стрелы. Одна из них досталась Урии. Тот же гонец отвез новости в Иерусалим.

— Сначала враги оказались сильнее нас и оттеснили нас в поле. Но потом мы отбросили их к воротам города. Твоих слуг обстреляли со стены, и некоторые из них погибли. Твой слуга хетт У́рия тоже погиб.

Давид направил следующее указание:

— Передай Иоа́ву: «Пусть это не огорчает тебя: меч убивает то одного, то другого. Усиль натиск и захвати город» — и подбодри этим Иоа́ва!

Итак, Урия был мертв. Но это ничего не уладило, даже наоборот. Вирсавия должна была скоро родить. Давид взял Вирсавия в свой дом и, это выглядело как большое благородство в заботе о павшем военачальнике.

Незадолго до родов в дом Давида пришел Нафан. Нафан до этих пор не приходил к Давиду. Давид очень обеспокоился, но то, что сказал Нафан, поначалу его успокоило. В разговоре он сказал Давиду своим тихим голосом:

— В одном городе жили два человека: богатый и бедный. У богатого было очень много овец и быков, а у бедного не было ничего, кроме одной маленькой овечки, которую он купил. Он заботился о ней, и она росла вместе с его детьми. Он делил с ней свою скудную пищу, она пила из его чаши, спала у него на груди и была ему как дочь. Однажды к богачу пришёл гость, но он не взял своих овец и быков, чтобы приготовить для него еду. Вместо этого он взял овечку бедняка и приготовил её для своего гостя.

— Но это возмутительная история! — воскликнул Давид. — Клянусь Господомй, живым Богом, этот человек заслуживает смерти! Он поступил жестоко и за овечку должен заплатить вчетверо.

Нафан посмотрел на него и сказал уже сильным голосом:

— Этот человек — ты.

Давид побледнел.

— Так говорит Господь, Бог Израиля: «Я помазал тебя царём Израиля и спас от Сау́ла. Я дал тебе дом твоего господина и его жён, а также власть над всем народом Израиля и Иуды. И если бы этого было мало, я дал бы тебе ещё больше. Почему ты пренебрёг словом Иеговы и сделал то, что было злом в его глазах? Ты убил хе́тта У́рию! Ты убил его мечом аммонитя́н, а его жену взял себе в жёны. Теперь меч всегда будет преследовать твой дом за то, что ты пренебрёг мной, взяв себе жену хе́тта У́рии». Так говорит Господь: «Я наведу на тебя бедствие из твоего дома. Ты увидишь, как я возьму твоих жён и отдам их другому, и он ляжет с ними у всех на виду. Ты сделал это тайно, а я сделаю это явно, перед всем Израилем».

Давид взглянул блуждающим взглядом на Нафана.

— Я согрешил против Господа, — сказал Давид.

— Господь прощает твой грех. Ты не умрёшь, — сказал Нафан, — Но так как ты пренебрёг Господом, сын, который родился у тебя, умрёт.

Закон Бога был, прежде всего, и, позабыв об этом, Давид жестоко поплатился. Давид, покаявшись, почувствовал, как камень упал с его плеч, и он смог в плаче молиться своему Богу. В тот вечер он поднялся на крышу дворца и, с плачем взяв лиру, пел:

Когда родился ребенок, мальчик, он оказался слабым и болезненным. Давид молился и постился. Старейшины царского дома просили его поесть, он отказался. Он больше не мылся, не расчесывал волосы и бороду. На седьмой день поста, лохматый, исхудалый и суровый, он обнаружил, что в его покоях необычно тихо. Выйдя из своей комнаты, он нашел испуганных слуг в коридорах и был удивлен их шепотом.

— Ребенок умер? — спросил он.

— Он умер, — ответили ему.

Они боялись сообщить ему это, привести его в отчаяние. Он позвал слуг.

— Помоги мне помыться, — сказал он. — Мне нужны чистые одежды.

К всеобщему удивлению, он мылся долго, смазывал волосы маслом и расчесывал их. Потом, выбрав свои самые красивые одежды, облачился и направился в храм молиться. Вернувшись в дом, он приказал подать ему ужин.

— Когда твой сын был жив, ты постился, — заметил Ахитофел, — а теперь, когда он умер, ты хочешь есть?

— Когда ребенок был жив и болел, я постился и молился в надежде, что Господь проявит ко мне милость. А зачем поститься теперь? Я не верну ему жизнь. Теперь не он придет ко мне, а я приду к нему.

Закон есть закон. Жизнь за жизнь. Чего хотели эти люди? Притворства?

Когда Иоав бросился в наступление на Равва, часть которого, называемую городом вод, он уже захватил, Давиду было отправлено простое послание: «Тебе лучше самому собрать оставшиеся силы и взять приступом верхний город, иначе я это сделаю сам и дам ему свое имя».

Военачальник уступает ему право взять город, Давид знал, что Иоав никогда не делает просто так, он ему это припомнит, как и помощь с убийством Урии!