Вызов Инанни от ее предполагаемого жениха пришел в течение часа. К тому времени эффект от смеха царицы прошел, оставив Мару свободной от дурных предчувствий и снова дерзко уверенной в себе и своем уме. А предвкушение ироничной встречи, что ждала впереди, в которой она сама станет гонцом, которого ей было приказано найти и предать, буквально опьяняло ее. Какая восхитительная шалость! Право же, жаль, что насладиться ею, кроме нее самой, было некому.

Впрочем, размышляла она, ни Шефту, ни ее хозяин с гранитной челюстью вряд ли оценили бы юмор ситуации.

Бедная Инанни, не имея тайных плутней, чтобы поддержать дух, была и впрямь в унынии. Маре стоило немалых трудов убедить ее, что нужно снова подвергнуться бессмысленным омовениям и расчесыванию волос и быть готовой после полуденной трапезы предстать перед царем.

Но Мара умела быть настойчивой, а еда немало поспособствовала восстановлению упавшего духа принцессы. Так что, когда в водяных часах набралось достаточно воды, чтобы поднять уровень до нужной отметки, Инанни поднялась и в сопровождении Мары и двух сирийских женщин последовала за другим церемониймейстером через сияющие залы, отделанные сусальным золотом, через сады, переходы и парадные покои в апартаменты царя.

Было нетрудно заметить, до какого положения был низведен Тутмос в этой цитадели своей сестры. Его комнаты были роскошны, а рабы многочисленны, но атмосфера его покоев напоминала роскошную тюрьму. Стража, казалось, была поставлена не столько для того, чтобы не пускать чужих, сколько для того, чтобы не выпускать Тутмоса.

Что до самой встречи, то она была совершенно лишена той церемониальной пышности, что отличала прием у царицы. Тутмос внушал не трепет, а неподдельное уважение, в чем Мара убедилась, когда он вошел в комнату, сопровождаемый лишь парой рабов и писцом. Это был невысокий, крепко сложенный мужчина с носом завоевателя, энергичный и беспокойный в каждом движении. Едва увидев его, Мара начала понимать фанатичную преданность Шефту, ибо огонь в этих прямых карих глазах захватывал воображение и не отпускал.

— Так вот она, варварка! — прорычал он, остановившись перед Инанни и окинув ее презрительным взглядом. — Чудовищно! Именно такую невесту я и ожидал, что моя несносная сестра выберет для меня — будто я стану считаться с ее выбором! Тьфу! Прогоните это жалкое создание прочь!

Он повернулся было, чтобы уйти в покинутую им комнату, но передумал и резко обернулся к Маре.

— Ты еще кто? — потребовал он.

— Мара, переводчица, — с облегчением выдохнула девушка. На миг она подумала, что прием окончен и ее шанс упущен.

— Переводчица? Зачем? Я знаю вавилонский, хоть и не жалую его. Мычание, а не язык!

Мара лихорадочно соображала. Он уже снова готов был уйти, а этого нельзя было допустить!

Она почтительно склонила голову.

— Должно быть, даже Ее Преславное Величество понимало, что Ваше Высочество не снизойдет до того, чтобы говорить с этой жалкой сирийкой на ее языке.

Слова ему польстили. Он нечасто добивался уступок от своей сестры с ее железной волей; даже такое косвенное признание его царского сана было своего рода победой. Он с большим интересом посмотрел на Мару.

— Хоть раз Хатшепсут права, — заметил он. — Впрочем, даже с переводчицей под рукой мне нечего сказать этой… этой дочери козопаса. Можешь передать ей, что я не намерен на ней жениться. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

Мара неохотно повернулась к Инанни, которая с несчастным видом уставилась в пол. Ей не нужно было понимать его слов, чтобы знать: Тутмос ее презирает. Его первый же презрительный взгляд сказал ей об этом.

— Моя принцесса, — начала Мара, но не смогла вымолвить сокрушительных фраз. — Его Высочество шлет вам свои самые теплые приветствия, — закончила она.

К своему удовлетворению, она увидела, как лицо Инанни ожило; в огромных темных глазах исчезло страдальческое выражение, и они с надеждой обратились к царю. Мара тоже повернулась к нему, весьма довольная своей милосердной ложью. Но один взгляд на его изумленное лицо заставил кровь застыть у нее в жилах. Какая же она дура! Конечно, он понял каждое ее слово.

— Сын Фараона, живи вечно! — выдохнула она. — Молю о прощении… я не могла поверить, что вы намерены ранить эту принцессу, какой бы низкой она ни была…

— Ты хочешь сказать, что забыла, что я понимаю, — парировал Тутмос.

— Клянусь Пером Истины, Высочество, я лишь хотела пощадить эту несчастную деву, которая тоскует по дому, напугана и встретила в земле Египта одно лишь презрение. Мне жаль ее, и я не могла сказать ей, что все ее путешествие было напрасным, — не здесь, где Ваше Высочество и все остальные смотрят на нее. Молю, позвольте мне сделать это позже, наедине.

Она умолкла, тяжело дыша. Она была неслыханно дерзкой, и поняла это по испуганному выражению на лице маленького писца. Тот вскипел и шагнул к царю.

— Ваше Высочество! Эта дерзость невыносима! С вашего позволения, я немедленно велю увести эту особу и сам прослежу, чтобы…

— Молчать, — сказал Тутмос. Не сводя глаз с Мары, он одним могучим движением руки отстранил писца на задний план. — Оставь меня. И забери с собой остальных.

Вскоре в комнате не осталось никого, кроме трех сириек, царя и Мары. Тутмос шагнул ближе, все так же впиваясь в нее взглядом.

— Ну а теперь, крошка, — тихо произнес он, — может, ты скажешь мне, кто ты на самом деле.

Инанни подала голос:

— Что он говорит, Мара? Почему ты не переводишь?

Маре удалось сдержать восторг ровно настолько, чтобы быстро ответить:

— Он желает знать, удобнее ли вам, когда все остальные покинули комнату.

— О… о да, Мара, скажи ему, что мне гораздо удобнее!

Тутмос не обратил на нее внимания.

— Торопись, девчонка! Они не будут ждать вечно. Кто ты?

— Переводчица принцессы, Высочество. Но также… в вашем распоряжении.

— Наконец-то! Я так и подумал, как только… — Тутмос осекся, его лицо напряглось. — Откуда мне это знать?

На мгновение Мара растерялась. У нее не было ни талисмана, ни знака, ни доказательства, кроме имени самого Шефту.

— Клянусь тем, кто послал меня, сын фараона, — ответила она. — Клянусь…

— Не называй мне имен! У самих стен есть уши. Опиши его, если можешь.

Инанни теребила ее за рукав. Мара поспешно обернулась, пытаясь собраться с мыслями.

— Моя принцесса, ваш жених осведомляется, хорошо ли вы… э-э… спали, и по нраву ли вам ваши покои.

— О, да, конечно. Я… только звери на ложе… Нет, подожди, Мара. Наверное, не стоит упоминать зверей. Я… просто скажи, что покои мне очень нравятся.

«Описать Шефту? — думала Мара. — С таким же успехом можно описать форму ветра». Описать ли ей увешанного золотом вельможу или ученика писца, которого она впервые увидела склонившимся над ней на палубе «Серебряного Жука»? Она начала неуверенно:

— Он молод и высок, Высочество, и хорош собой, с глазами, как ночь… — Но это ничего о нем не говорило, хоть и было правдой. Она снова представила себе речные блики, играющие на его лице, почувствовала его опасное обаяние, с холодком вспомнила хватку его изящной руки, крепкую, как у носильщика. — Его стоит остерегаться. В движениях его есть какая-то леность… Эх, я не могу сказать так, как хотела бы! В толпе он кажется таким же, как другие, но это не так. Клянусь Пером, он не похож ни на кого, кого я знала! Когда он улыбается… я не знаю, как рассказать вам о его улыбке. Она словно колдовское зелье…

Она смущенно умолкла, увидев веселье на лице царя.

— Последний гонец, который был пожилым мужчиной, описывал его несколько иначе, — сухо заметил Тутмос. — Впрочем, я узнаю своего хитреца. Хорош собой, говоришь? По правде, он почти уродлив, но ни одна женщина этого не замечает! Скажи мне, он в безопасности?

— Да, он в безопасности, — пробормотала Мара. «Пока что», — мстительно подумала она. Зачем она выставила себя такой дурой?

— И здоров?

— Переводи, Мара! — взмолилась Инанни.

— Э-э… моя принцесса, сын фараона осведомляется о здоровье твоих братьев.

Инанни с удивлением переводила взгляд с нее на царя.

— Скажи ему, они процветают, как пальмы. Но как же долго он говорил, чтобы сказать такую простую вещь! По правде, Мара, этот разговор чрезвычайно странен! Его слова говорят одно, а лицо — другое. Посмотри, как он хмурится! С египтянами всегда так?

— Часто, Высочество. Наш язык… он сложнее вашего. — Мара попыталась собрать разбежавшиеся мысли, желая, чтобы принцесса оказалась на дне Нила. Между вопросами Инанни и иронией царя она чувствовала себя жонглером, у которого в воздухе слишком много шаров. Теперь ей нужно было как-то объяснить плохо скрываемое нетерпение Тутмоса. Вон как он хмурится — право, от него мало помощи! Она поспешно выдумала: — Кроме того, моя принцесса, Его Высочество жаловался на легкую головную боль, о чем я забыла упомянуть. Он просит вас не судить о его учтивости по его хмурому виду.

— Головная боль? — Инанни тут же обеспокоилась. — Какая жалость! Неудивительно, что он… Мара, спроси его, пробовал ли он снадобье из толченых маковых коробочек.

Мара повернулась к царю, силой возвращая мысли к его последнему вопросу — здоров ли Шефту. Она ответила на египетском:

— Да, тот, кто послал меня, в полном расцвете сил.

— Хай! Хвала богам. Скажи мне, Голубоглазая, где он тебя нашел?

— На нильском судне под названием «Серебряный Жук». Мы… мы случайно плыли вместе вверх по реке и встретились совершенно случайно.

— Случайно, значит? Бьюсь об заклад, с того момента ничего не было оставлено на волю случая. Он дотошен, этот малый. Интересно, какой топор он нашел, чтобы держать его над твоей хорошенькой головкой? Хотя, может, и ничего, кроме этих черных, как ночь, глаз… — Тутмос усмехнулся, но жестом пресек ее возражение. — Неважно, я в нем уверен, а значит, и в тебе. Можешь передать… — Он осекся, раздраженно мотнув головой в сторону Инанни, которая уже выказывала признаки нетерпения. — Продолжай нести от моего имени свои сладкие вавилонские глупости, а потом передашь мне его послание.

— Что он сказал, Мара? Он пробовал маковые коробочки?

— Нет, моя принцесса. Он никогда не слышал о таком снадобье. Он говорит, что посоветуется с царским лекарем и тронут вашей заботой о его здоровье.

— Ты уверена, Мара? Он не выглядит тронутым, только сердитым!

— Да, но это все его головная боль! На самом деле, он не только тронут, но и сражен Вашим Высочеством. Он выразил великое изумление, что столь миловидная особа обладает еще и добрым сердцем.

Инанни начала сиять.

— Миловидной? Он назвал меня так? Вот как! Значит, он все-таки не сердится! Я думаю, он одинок, Мара. Ему нужна женщина, чтобы заботиться о нем, вот в чем дело. Не одна из этих холодных египетских красавиц, а кто-то, кто будет его любить и утешать… Скажи ему, что я приготовлю маковый отвар своими руками, и никто другой к нему не прикоснется. Как же я его неверно судила! Он сама доброта, и так красив… правда, он красив, Мара?

Пробормотав что-то в знак согласия, Мара с некоторой нервозностью повернулась к изумленному Тутмосу.

— Сдержись, умоляю! — сказал он ей. — А то эта толстая сирийка окажется у меня в объятиях. Ну же, передавай послание и поторопись, наше уединение не будет долгим.

— Боевой ястреб летит.

Тутмос мгновенно изменился в лице.

— Хвала Амону! — воскликнул он. Он на миг закусил губу, глядя в пустоту, и Мара почувствовала, как они с Инанни растворились в тумане небытия. Внезапно он развернулся и принялся метаться взад-вперед, взад-вперед, словно пантера в клетке. Инанни растерянно обернулась к ней.

— Почему он так себя ведет, Мара? Что он сказал?

— Что он в восторге от твоего предложения приготовить маковый отвар. И сейчас пытается вспомнить, есть ли сырье в дворцовых кладовых.

— О, пусть он об этом не беспокоится! Мои женщины привезли много из нашей страны. Скажи ему, отвар будет готов в течение часа.

Мара помедлила. Хмурый, погруженный в свои мысли царь был грозен; она знала, что он забыл об их существовании. Но Инанни нетерпеливо торопила ее:

— Скажи ему, Мара!

— Сын фараона, — рискнула Мара. — Прошу прощения, но я должна говорить, иначе эта дева заподозрит неладное…

— А? Что?

— Ваше Высочество позволит ей приготовить этот отвар?..

— Да, да, пусть делает что хочет! Боевой ястреб. — Тутмос продолжал метаться. — Это были точные слова послания?

— Да, Ваше Высочество.

— Клянусь Амоном, чтобы даже мой хитрец обладал таким даром убеждения! Я начинаю думать, что он и есть Великий Маг, и, право же, ему придется им стать… Теперь нам нужно золото. Много, очень много! Передай ему это. Спроси его… — Царь остановился у стола, спиной к Маре. Он взял лежавший там папирус, мгновение рассеянно повертел его в пальцах, а затем снова бросил. — Спроси его, — тихо продолжил он, — действительно ли его магия — это щит и оплот для него. Ибо ему предстоит отправиться в дальний путь. В земле Египта есть лишь один человек, который даст золото ради меня, и у которого его достаточно.

Он снова умолк, словно не решаясь продолжать. Мара машинально выдумала для Инанни какую-то очередную небылицу, но все ее внимание было приковано к царю. Дальний путь? О чем он говорит? В его манере было что-то странное, смесь страха и мрачной решимости, что не сулило Шефту легкой задачи.

Внезапно Тутмос резко развернулся.

— Ты, голубоглазая, — произнес он с тихой угрозой. — Жизнь твоя не будет стоить и ломаного гроша, если это услышит кто-нибудь, кроме него. Ты поняла?

Мара кивнула, слегка отпрянув. Его взгляд был страшен.

— Тогда вот послание. Скажи ему, он должен отправиться к Реке Тьмы, как мы говорили давным-давно. Он должен взять сокровища того, кто спит там, даже царскую кобру с его чела и ожерелье из амулетов…

— К Реке Тьмы? — Мара подавилась словами.

— Да. Он должен взять у мертвых золото, которое нужно Египту, чтобы жить! Он должен спуститься в страну ночи и принести его мне.

В животе у Мары образовалась ледяная пустота. Шефту было приказано совершить самое гнусное преступление, известное Египту, — ограбить гробницу фараона. Он должен был взломать двери, некогда запечатанные молитвами и песнопениями на веки вечные, спуститься в гулкую тишину, в глубочайшую ночь, прокрасться через залы, коридоры и темные тайны в самую дальнюю камеру, где покоился фараон среди своих сокровищ, — и он умрет там, пытаясь вырвать их у хефтов, что охраняют его. «Он никогда не вернется», — подумала Мара.

Тутмос мгновение пристально наблюдал за ней, пока она стояла, онемевшая и больная от услышанного. Тихо он добавил:

— Он знает, в какую дверь войти. — Затем он резко отвернулся к столику с вином на другом конце комнаты, сорвал гирлянды с кувшина и плеснул полную чашу янтарной жидкости. — Можешь устраивать прием для этой сирийки, когда тебе понадобится меня увидеть, — отрезал он. — А теперь ступайте.

Мара сумела пролепетать что-то растерянной Инанни, и они удалились. Царь не ответил на их прощание. Когда они покинули комнату, он все еще стоял спиной к ним, склонив голову и вертя в руках пустую винную чашу.

Мара так и не поняла, как ей удалось объяснить Инанни последние несколько минут к ее удовлетворению, и какой смеси головной боли и пылкости она приписала поведение царя. Но слова, должно быть, убедили Инанни, потому что чем дальше она шла по залам и коридорам к своим покоям, тем шире улыбалась и быстрее шагала. Раскрасневшаяся и разговорчивая, она, едва войдя в свои апартаменты, созвала женщин и немедленно принялась готовить отвар от головной боли из маковых коробочек.

— Скорее, Джезра, самые лучшие коробочки, что ты привезла с родины, и маленькую ступку с пестиком. Даштар, принеси кувшин воды и чашу, что сама отмеряет содержимое, ибо мы должны быть точны до волоска, чтобы отвар не вышел слишком крепким… Уверена, Его Высочество скоро почувствует облегчение! Он так добр, не могу передать, как заботливо он отнесся к моему удобству! Но он все же странный человек, хмурый и порывистый; я поначалу его даже немного боялась. Это все его головная боль. Как он ходит! Взад-вперед, взад-вперед…

Быстрый, взволнованный голос не умолкал, пухлые пальцы усердно работали пестиком; комната наполнилась бормочущим шипением вавилонских комментариев, восклицаний и вопросов. Наконец-то Инанни было о чем поговорить и чем заняться. Она была счастливее, чем когда-либо с тех пор, как покинула Сирию.

Чего нельзя было сказать о Маре. Встреча с Тутмосом так взволновала ее, что она едва могла делать вид, будто слушает болтовню женщин. Неужели Шефту подчинится этому ужасному приказу! Из всех преступлений в земле Кемт ограбление гробницы было самым чудовищным — грехом против живых и мертвых, богов и людей. Даже земная кара за него была быстрой и страшной, но что говорить о мести того, кого ограбили? Скрытый и защищенный в своем тайном дворце, он лежал, завернутый в лен и благовония, с коброй Египта на челе, а его кладовые были полны богатств, которые должны были поддерживать его в роскоши в течение отпущенных ему трех тысяч лет в Стране Запада. Разве его Ка не поразит Шефту слепотой или немотой за то, что тот осмелился войти в Драгоценное Жилище? Разве оно не проникнет, словно тень, в его тело, чтобы истощить его болезнью, украсть его душу, свести его во всей его юности к той стоянке в земле тишины, с берегов которой никто не возвращался?

Нет, это было больше, чем можно требовать от любого человека, даже ради его царя!

«Выбрось это из головы, — яростно приказала себе Мара. — Шефту не подчинится. А если и подчинится, то это его дело, а не твое! Думай о себе, а другие пусть сами о себе думают…»

Но старая формула на этот раз ее не утешила. Как и вид радостного лица Инанни, пока та трудилась над маковыми коробочками и повторяла для восхищенных сириек каждое слово разговора, который, как она верила, у нее состоялся с царем. Жестокий обман — подарить ей надежду, когда надеяться было не на что. Мара не гордилась своей работой. Наверняка был другой способ, но кто бы его нашел, столкнувшись с этим мечущимся львом и необходимостью вести два разговора на двух языках одновременно?

Она поняла, что не может в третий раз слушать, каким добрым и красивым был Его Высочество. Сославшись на усталость, она извинилась и ушла в свою комнату.

«Какой хефт в меня вселился? — сердито подумала она, бросаясь на кушетку. — Может, от избытка царских особ за один день у меня поднялся жар, раз я так переживаю из-за толстой варварки и ее чувств! Эта царица, этот царь, эта принцесса, этот великий вельможа Шефту, какое им дело до меня и моих планов? Я должна их остерегаться, вот и все. Они чужие, они враги. Я никогда не должна этого забывать».

Успокоившись, она села и откинула густые, черные как смоль, волосы с лица. Она позовет маленькую Неси, чтобы та уложила их, это ее отвлечет. Она наденет свежую одежду, ей омоют ноги и глаза, нарисуют свежую длинную черную линию коля над ресницами, и она потребует синий лотос, чтобы носить его на лбу, как носят знатные дамы, со стеблем, спускающимся по затылку.

Скоро наступит время ужина, а затем — прогулки по саду лотосов. Она должна быть готова.

Она поднялась и хлопнула в ладоши, призывая рабыню.