«И все-таки странный человек мой жених», — думала Инанни, опускаясь в кресло. Судя по его манерам, можно было поклясться, что он равнодушен, даже презрителен, но это было не так. Разве он не выслал тех, других, из комнаты, чтобы мне было удобнее? Да, в глубине души он добр, так и должно быть.

Она откинулась на подушки, потянувшись за начатой вышивкой, что лежала на столике рядом. Маковый отвар только что отправили царю с одним из церемониймейстеров, а она уже жалела, что так торопилась с его приготовлением. Теперь снова было нечего делать, кроме как думать о прошедшем приеме и гадать о следующем. Уж в следующий раз он наверняка не будет вести себя так странно… Она склонилась над рукоделием, отгоняя от себя тот первый, леденящий взгляд, под которым ей казалось, что она провалится сквозь сияющие плиты. Это было лишь следствием его головной боли, как и другие странные противоречия в его словах и манерах. Должно быть так. Мара так сказала.

Милая Мара. Какая она отзывчивая, как утешает!

«После свадьбы все наладится, — уверяла себя Инанни. — Мы с царем поймем друг друга, и я буду ему хорошей женой, и буду утешать его, когда у него болит голова. Может, он даже отпустит меня когда-нибудь домой, повидать братьев и прекрасную землю Ханаан…»

При мысли о доме в ней снова проснулась старая тоска. Сейчас овцы возвращались бы с зеленых холмов, их колокольчики слабо звенели бы в вечернем воздухе, а усталый пастух вырисовывался бы на фоне неба. О, возлюбленный Ханаан… Инанни подняла глаза, откусывая алую нить, когда Мара вошла в комнату из своих покоев. Тоска тут же немного отступила. Она улыбнулась, протягивая руку в знак приветствия.

— Я послала отвар, Мара. Иди, посиди со мной, пока я вышиваю, и поговори со мной о царе. Как думаешь, я ему понравилась? Хоть немного? Несмотря на его головную боль?

— Конечно, моя принцесса! — Мара пересекла комнату своей гибкой, пружинистой походкой и, сев рядом с Инанни, принялась успокаивающе болтать о Тутмосе и о великолепной жизни, что ждет его супругу.

«Какая она хладнокровная, какая уверенная в себе! — с тоской подумала Инанни. — Не думаю, что она боится чего-либо на свете. И она недурна собой, хотя, конечно, ей не мешало бы набрать немного мяса на костях, чтобы иметь такую же прекрасную фигуру, как у меня. В Египте все женщины выглядят полуголодными… Этот синий цветок ей идет, закрепленный прямо над лбом. От него ее глаза кажутся еще двумя синими лилиями. Странно — всего один цветок. Я бы, со своей стороны, сделала из них огромный венок, использовав дюжины цветов и множество лент, и распустила бы волосы вокруг него. Но, возможно, это было бы неправильно. Мара всегда знает, как надо… Странно, что я так привязалась к этой египетской деве, о существовании которой три недели назад даже не подозревала! Милостивая Иштар, что бы я делала без нее в этой пугающей земле! Хотя не знаю, что бы сказали о ней мои братья. Несомненно, они сочли бы ее взгляд слишком дерзким, ведь она, конечно, не опускает глаза, как подобает девице, и нет в ней никакой кротости. А что до ее платья…»

Инанни покраснела и отвела взгляд от узкого одеяния с гофрированными, прозрачными рукавами, сквозь которые совершенно откровенно просвечивали очертания смуглого тела Мары. «Но так принято в Египте, — нервно подумала принцесса. — Не одна Мара ценит прохладу выше скромности. Служанки, та надменная царица…»

Инанни плотнее закуталась в шаль, размышляя, что в некотором смысле было даже хорошо, что ее братья остались дома, в Ханаане. Если бы они в полной мере осознали, каким порокам подвергнется их оберегаемая юная сестра, они бы восстали против этого великолепного и богатого брака. Да, непременно…

К облегчению Инанни, в этот миг появились дворцовые слуги, чтобы начать сложный ритуал подачи ужина. Она не хотела продолжать свои мысли, вспоминать, что, какие бы протесты ни высказывали ее братья, она все равно отправилась бы в Египет. Ханаанка не отказывает посланнику фараона.

Превосходный ужин на время занял и ее мысли, и ее силы. Она как раз приступала к третьему пирожному, когда Мара, закончившая есть некоторое время назад, предложила прогуляться после ужина.

— Приятно прогуляться в прохладе вечера. И есть сад с большим прудом лотосов, который мы непременно должны посетить. Я видела его сегодня утром с павильона на крыше.

— Вот как? — пробормотала Инанни. Она поняла, что все-таки не хочет пирожного. — Конечно, я… не возражаю, Мара. Но… там будет много египтян?

— В Египте следует ожидать египтян, моя принцесса, — с улыбкой сказала Мара. — Но с крыши я не видела никого, кроме садовника, ухаживающего за цветочными клумбами. Вряд ли там будет многолюдно.

— Но если это большой сад?..

Мара наклонилась вперед, оперевшись на локти.

— Моя принцесса, важно, чтобы вы показывались на людях. Нельзя, чтобы говорили, будто невеста царя прячется, как робкий заяц, в своих покоях.

— Нет-нет, конечно, нет, так не годится, я понимаю. Пойдемте немедленно. Я готова. Даштар! Джезра!

«Я не буду бояться этих египтян, — думала Инанни. — Не должна. Ах, если бы только их не было так много, и все они не смотрели бы на меня своими подведенными глазами!»

Облизнув губы и пытаясь унять нервную дрожь в животе, она запахнула свои длинные одежды и, в неохотном сопровождении Даштар и Джезры, последовала за Марой по коридору к наружной лестнице.

Внизу они очутились в первом из череды обнесенных стенами дворов и садов, через которые они прошли, не встретив никого страшнее нескольких рабов или спешащих слуг. Инанни начала расслабляться. Она с любопытством заглядывала в кладовые и похожие на сараи мастерские, мельком видя корзинщиков и стеклодувов, все еще работающих, сотни сложенных винных кувшинов, горы тюков с льном, аккуратные грядки огорода. Были там и виноградники, и финиковые рощи, и извилистые цветочные клумбы, на которых алый шалфей и живокость пылали на фоне темных тамарисков. Когда они вошли на широкую мощеную площадь, окруженную лавками ткачей, Инанни от радости вздрогнула и остановилась.

— Мара! Посмотри на ту женщину, — прошептала она. — Ту, что чешет шерсть. Да ведь в Сирии мы делаем это точно так же! Я думаю, она сама сирийка, право же… Посмотри, Даштар, не из нашей ли страны эта женщина?

Мара неопределенно ответила:

— Возможно, и так. Пойдемте дальше.

— Нет-нет, подожди, я знаю, что она сирийка! Ах, Джезра, помнишь старую Нинурту, которая учила нас обращаться с чесалкой, когда мы были детьми?

— Да, госпожа. И эта женщина немного на нее похожа, клянусь Иштар! Такой же широкий лоб и маленький пушок над верхней губой!

— Как мы были счастливы тогда, — вздохнула Инанни.

Мара ерзала, говоря что-то о саде лотосов, но Инанни погрузилась в свои тоскливые мечты о доме. Женщина с чесалкой подняла глаза и улыбнулась, и словно маленький уголок Ханаана внезапно открылся в этой чужой земле, и старая Нинурта протягивала руку в знак приветствия.

— Я должна с ней поговорить! — выдохнула принцесса. Она шагнула вперед, но Мара схватила ее за локоть.

— Нет, Высочество! Мы не должны здесь задерживаться!

— Но почему? Увидеть сад лотосов можно и в другие дни. Право же, Мара, я бы лучше посидела немного с этой женщиной с моей родины, чем посетила бы сто садов! Как добро она на меня смотрит… Может, она даст мне немного почесать шерсть, и мы поговорим о Ханаане…

— Нет, подождите! — Мара казалась почти встревоженной. Она быстро взяла себя в руки, отводя Инанни в сторону. — Боюсь, вы забываетесь, Высочество. Разве принцесса говорит с простой ткачихой? Право же, в Египте так не принято.

— Но… она… она кажется такой почтенной…

— Она ниже тебя! Не знаю, что сказал бы сын фараона, если бы ты так унизила себя.

Инанни покраснела. «Ах, я должна научиться быть египтянкой, — подумала она. — Царь будет стыдиться меня». Она склонила покрытую шалью голову и в молчании пересекла двор.

— Разумеется, возможно, — сказала Мара через мгновение, — что вы поговорите с этой женщиной, но иначе… в своих покоях, например. Да, было бы совершенно уместно, если бы ваше высочество послали за ней…

«Тогда почему я не могу поговорить с ней здесь?» — подумала Инанни. Тон Мары казался странно неубедительным, даже встревоженным. Инанни украдкой бросила взгляд через двор на широкое, доброе лицо сирийки и ее проворные пальцы, от которых ее уводили — да, почти торопили — шагом, едва ли подобающим вечерней прогулке. Что случилось с Марой? Даже сейчас ее улыбка была нервной, словно она заставляла себя вести как обычно.

Может быть, она спешила и боялась задержаться во Дворе Ткачей?

Мысль была удивительной, но, хотя Инанни и не понимала, как такое может быть, чем больше она об этом думала, тем увереннее становилась. Они прошли через ворота и ступили на широкую мостовую, обрамленную каменными баранами, дальний конец которой преграждали высокие бронзовые двери и вооруженный часовой.

— Что это за место? — осведомилась Инанни.

— Полагаю, это один из входов на дворцовые земли. — Мара остановилась, ее лицо оживилось от интереса. — Да, так и есть! Вон те двери пронзают сами Великие Стены, а по ту сторону — Фивы. Эх, принцесса, как бы я хотела погулять по этому городу! Должно быть, это место чудес…

— Мара, пойдем! Этот часовой… он пожирает тебя глазами! — прошептала Инанни, смущенно потянув Мару за рукав.

Взгляд Мары переместился на часового, и она смерила его таким холодным взглядом, что принцесса, возмущенная, поспешила дальше по мостовой. Мара пожала плечами и последовала за ней.

— Эх, не так уж он и хорош, как о себе думает, — заметила она. — Ну же, теперь в эту калитку. Думаю, это живая изгородь, что окаймляет наш сад лотосов.

Инанни была рада скрыться куда угодно от дерзкой ухмылки часового. Но когда они прошли через последние ворота, он исчез из ее мыслей. Первым впечатлением от сада лотосов были бескрайние лужайки и блеск воды; вторым — толпа людей. Она в ужасе отпрянула, но Мара уже шагала по дорожке, усыпанной лазуритовой крошкой, и ничего не оставалось, как последовать за ней. Это место было почти парком, просторным и обильно политым, с рощицами пальм и акаций, под которыми отдыхали вельможи со своими дамами. Рядом с ними стояли низкие столики, уставленные украшенными лентами кувшинами с вином и чашами с фруктами; позади рабы махали огромными пышными опахалами. Над всем этим главенствовал длинный, в форме лотоса, затопленный пруд в центре сада, синий, как небеса, от бесчисленных лилий. Их аромат наполнял воздух.

— Разве не прекрасно, Высочество? Разве не так, как я говорила, и даже лучше?

Инанни пробормотала что-то в знак согласия, надеясь, что не выглядит такой неуклюжей и деревенской, какой себя чувствовала. Должно быть, весь двор фараона собрался здесь подышать свежим воздухом! Мимо проплыли две дамы в прозрачных одеждах, их модные, синие парики, словно тяжелые цветы, покоились на хрупких шеях, а на локонах таяли конусы благовонных мазей. С ними пронесся аромат мирры. Чернокожий нубиец в шенти раба пересек дорожку, неся винный кувшин и букет золотых кубков.

— Выше голову, Роза Ханаана! — донесся тихий голос Мары. — Не обращай внимания на взгляды. Помни, не каждый день этим мелким сошкам выпадает поглазеть на ту, кому суждено стать невестой царской особы.

Слова Мары, как всегда, успокаивали, но сама она была чем-то озабочена. Она осматривала каждый уголок сада, между ее раскосыми бровями залегла легкая морщинка, и даже лилия на ее лбу трепетала от напряжения. Снова, и еще сильнее, к Инанни вернулась мысль, что у ее переводчицы здесь свои дела. Она с кем-то встречается? Может, с возлюбленным? «Почему же она мне не сказала, — подумала принцесса. — Я бы поняла, от всего сердца!»

В этот миг Мара обернулась и коснулась руки Инанни, чтобы направить ее на боковую тропинку. Ее рука была ледяной. «Может, и не возлюбленный! — забеспокоилась принцесса. — Может, тот, кого она боится…»

Они направлялись к каменной скамье под большой акацией у самого края пруда. Она была на виду у всего сада, но, к облегчению Инанни, на некотором расстоянии от ближайшей группы придворных. Она с благодарностью опустилась на скамью и позволила Джезре налить ей чашу вина из стоявшего рядом кувшина, увитого цветами. Прогулка была неблизкой, а когда обладаешь прекрасной, статной фигурой с пышными формами, легко сбиться с дыхания. Хорошо было отдохнуть.

— Сорвать тебе лилию, моя принцесса? — пробормотала Мара. Не дожидаясь разрешения, она спустилась по травянистому склону и наклонилась к пене синих цветов в воде. Выпрямившись с цветком в руке, она на миг замерла, чтобы снова окинуть сад ищущим взглядом. Инанни и сама поймала себя на том, что смотрит по сторонам, вглядываясь в рощицы, хотя кого или что она искала, она не знала.

В этот миг за ее спиной послышались легкие шаги. Она быстро обернулась. Высокая фигура приближалась сквозь тени под группой пальм. На склоне Мара замерла, затем с видимым усилием продолжила свой неторопливый путь обратно к скамье. Она тяжело дышала, когда наклонилась к Инанни и поднесла ей к лицу ароматную лилию.

— Вот твой лотос, принцесса. Вдохни его аромат и забудь о завтрашнем дне, как говорят наши мудрецы…

Плавный голос, говоривший по-египетски, прервал ее. Она выпрямилась и отступила в сторону. Инанни оказалась лицом к лицу с длинными, непроницаемыми глазами богато одетого молодого вельможи.

«Так это он, тот, кого ждала Мара?» — подумала она. Но он говорит со мной.

— Кто он, Мара? Что он говорит?

— Высочество, позвольте представить вам Его Превосходительство, вельможу Шефту. Он желает знать, нравится ли Вашему Высочеству наша страна.

«Должно быть, все-таки он, — подумала Инанни, — иначе Мара не сжимала бы так крепко руки».

— Скажи ему, что она очень красива, хотя и сильно отличается от моей родины.

Мара заговорила, и молодой вельможа учтиво выслушал. Инанни вдруг поняла, что это тот самый, кто подходил сегодня утром к трону царицы за каким-то приказом. Как же он привлекателен, право слово, если не считать его безбородой челюсти, выбритой дочиста, как у младенца, по странному египетскому обычаю. Инанни прищурилась, пытаясь представить его с пышной сирийской бородой. Результаты были восхитительны. Ах, если бы это был возлюбленный Мары, у нее были бы причины так тяжело дышать! Но, конечно, он не мог им быть, ведь он — великий вельможа, а Мара — всего лишь наемная переводчица… Все было очень запутанно.

— Мой господин желает осведомиться, понравился ли вам прием у царя, — говорила Мара.

— О да, конечно. Его Высочество был очень добр.

Когда Мара снова повернулась к молодому египтянину, Инанни заметила, что ее напряжение стало еще более явным, словно она готовилась к чему-то, чего страшилась. Влюблена ли она в этого Шефту или смертельно его боится? Инанни не могла решить. Очевидно, то, что она пыталась ему сказать, было чрезвычайно важным, но он не давал ей закончить, и голос его был строг, несмотря на маску небрежного интереса. «Неужели они и вправду думают, что я верю, будто она переводит лишь одно мое короткое замечание?» — почти с усмешкой подумала Инанни.

Конечно, она могла бы и не заподозрить, если бы не догадалась, что Мара пришла сюда на встречу. Действительно, чтобы сказать что-то по-египетски, требовалось больше времени, как объясняла Мара днем. Вспомнить только, сколько слов использовал царь, чтобы сделать заявления, которые на вавилонском были довольно короткими и простыми. Странный человек, этот царь, хмурится, произнося любезности… Но то было совсем другое. Мара и этот вельможа Шефту на самом деле говорили о своих делах.

Молодой египтянин что-то сказал, любезно поворачиваясь при этом к Инанни. Она уже открыла было рот, чтобы сказать, что не возражает против их частной беседы, что им не нужно притворяться, как вдруг ее, словно удар, поразила другая мысль.

«А что, если сегодня днем все было иначе? — подумала она. — Что, если языки не так уж и разнятся? Что, если… что, если Мара и царь тоже притворялись?»

— Вельможа Шефту осведомляется, — повторила Мара, — по вкусу ли вам вино. Не ответите ли, Высочество?

— Оно очень хорошее, — машинально произнесла Инанни. «Невозможно! — думала она. — Не может быть никакой причины…» Но она чувствовала себя почти оцепеневшей. Этот Шефту не интересовался вином, он искоса наблюдал за Марой. Точно так же было и на приеме — манеры царя говорили одно, а его слова — другое. Клянусь Ваалом, так и было! Они все обманывали ее, считая слишком глупой, чтобы понять. Да, и она была глупа! Она верила, потому что Мара велела ей верить, потому что она хотела верить!

— Мой господин желает знать, понравилось ли вам путешествие, Высочество.

— Что? Да… нет…

«Неважно, что я скажу, — подумала она. — Они слушают не меня, а друг друга. Я не имею никакого значения. А царь… ах, Мара, зачем ты меня обманула?»

В эту часть она до сих пор едва могла поверить — что Мара могла так безжалостно ей солгать. Но так и должно было быть. Это объясняло все странности того приема — хмурый вид царя и его медовые речи, даже его беспокойное метание. Да, это была правда. Следовательно, все, что ей говорили, было ложью. Тутмос был не добр, он был презрителен и высокомерен, как и показал его первый ужасный взгляд. Он не был рад своей невесте, он ее презирал.

«Я хочу домой, — подумала Инанни, закрывая глаза. — О, милостивая Иштар, отпусти меня домой, в мою страну!»

Кое-как она справилась со своей ролью в короткой беседе, так и не поняв, что сказала. Вскоре молодой человек поклонился и ушел. Некоторое время Инанни сидела в тишине, медленно, очень медленно принимая правду.

Мара, как раз предлагая ей поднос со сладостями, с беспокойством склонилась над ней.

— Моя принцесса! Вам нездоровится?

— Нет.

— Но вы устали. Пойдемте, вернемся во дворец. Это был долгий день.

«Неужели она все еще притворяется? — подумала Инанни, кутаясь в шаль. — Нет, ее голос теплый и ласковый. Тогда зачем она так со мной поступила? Возможно, лишь из доброты, чтобы я не знала, что мой жених меня презирает. Жених. Увы, он никогда на мне не женится».

Они медленно поднялись по склону к главной дорожке. Свет померк; над головой показалось несколько бледных звезд, и придворные потянулись из сада. До ноздрей Инанни донесся аромат лотоса, и покой вечера коснулся ее нежной рукой.

«Возможно, в конце концов, это и к лучшему, — подумала она. — Я бы никогда не научилась быть египтянкой, носить эти тонкие платья и смотреть свысока на простой народ. Царь всегда бы стыдился меня. И все же, если бы он позволил, я могла бы быть ему хорошей женой и утешать его, когда у него болит голова. Но он этого не хочет, этому не суждено было сбыться. Интересно, зачем меня привезли сюда, чтобы жить в одиночестве, без всякой цели? Полагаю, я никогда этого не узнаю. Когда-нибудь, возможно, когда все их интриги и борьба иссякнут, они забудут обо мне, и тогда мне позволят вернуться домой, вниз по длинной реке в Ханаан. Никому не будет дела; они даже не вспомнят».

— Вы очень тихи, моя принцесса, — донесся обеспокоенный голос Мары. — Надеюсь, я вас не слишком утомила.

Инанни улыбнулась ей, качая головой. Бедная Мара, это она устала от всех своих интриг и борьбы. «Я позволю ей думать, что ничего не знаю, — подумала принцесса, — и помогу ей в ее притворстве, чтобы ее тайны не были для нее таким бременем. Несомненно, она тоже попала в паутину, из которой не может выбраться».

Но для Инанни борьба была окончена, и этот факт принес странное чувство облегчения, которое росло в ней, пока они медленно шли сквозь сумерки к воротам в живой изгороди. Даже косые, любопытные взгляды подведенных глаз потеряли часть своей силы ранить ее, обнаружила она. Теперь было неважно, что о ней думают египтяне. Ей не нужно было завоевывать место среди них.

«Завтра, — подумала она, — я пойду одна повидать женщину, чешущую шерсть во Дворе Ткачей. Будет хорошо поговорить о доме».