Внезапная тишина воцарилась в огромном, обрамленном колоннами караульном зале, и все головы повернулись в одну сторону. Придворные, жрецы, блистающие дамы и хмурые послы безмолвно расступились, давая дорогу процессии, вошедшей со двора в дальнем конце зала.

Первым шествовал церемониймейстер, постукивая своим длинным, украшенным лентами жезлом. За ним следовала Инанни, Мара шла рядом, а двенадцать сириек — по пятам. Медленно они двигались по длинному проходу между рядами наблюдающих лиц, мимо всех этих надменных, подведенных глаз и кривящихся губ, мимо изогнутых бровей, шепота за спиной и презрительных пожатий плечами — через всю сияющую длину зала.

Это было самое суровое испытание, с которым пришлось столкнуться Инанни, и она встретила его как принцесса. Мара, идя рядом, чувствовала, как дрожит пухлая рука под аляповатыми, плотными одеждами. Но Инанни высоко держала подбородок и не сводила глаз со спины церемониймейстера. Возможно, она думала о своих братьях.

Прежде чем они оказались перед высокими бронзовыми дверями, им пришлось пройти через преддверие. Здесь церемониймейстер повернулся к ним и отбарабанил список указаний по придворному этикету, из которых Мара перевела лишь самые понятные. Наконец, двери распахнулись; церемониймейстер шагнул вперед и пал ниц, нараспев произнося:

— Смотрите, величие Черной Земли! Гор из Золота, Несокрушимая в Царствовании, Великолепная в Диадемах, Правительница Нижнего и Верхнего Египта, Несокрушимая-в-Облике-Ра, Мааткара Хатшепсут! Да живет бог вечно!

Мара, внезапно задрожав всем телом, шагнула вперед рядом с Инанни, пока они не оказались в зале. Там, за гладью сияющих плит, возвышался помост, обрамленный двумя изысканно расписанными колоннами. На помосте стоял огромный трон, целиком сделанный из мерцающего электрума, а на троне сидела женщина столь холодно прекрасная, что при взгляде на нее захватывало дух.

Она сидела неподвижно, ее сверкающие темные глаза были устремлены вперед, а в руках она держала символы власти, сияющие золотом и эмалью. Гофрированный лен, тонкий, как паутина, окутывал ее, словно туман; она была отягощена самоцветами. К ее безупречно вылепленному подбородку была привязана узкая церемониальная бородка, знак царской власти, а на голове покоилась тяжелая красно-белая Двойная корона Двух Царств, с золотой коброй, изгибающейся над бровями.

Женщина или нет, но там сидело грозное величие Египта, воплощенный бог солнца. Вся процессия упала на колени; четырнадцать лбов, и лоб Мары в их числе, коснулись холодных плит пола.

— Подними голову, принцесса Сирии, — сказала Хатшепсут. — Можешь приблизиться к моему величеству.

Голос ее был высоким и металлическим. Мара почувствовала на себе сверкающий взгляд еще до того, как с усилием подняла свой, чтобы встретиться с ним. Фараон не нарушила своей богоподобной неподвижности, но повернула голову, и ее взгляд был таким пристальным, таким безличным, что Мара почувствовала себя птицей на вертеле.

— Можешь говорить, переводчица, — нетерпеливо добавила царица.

Мара попыталась и не смогла. В панике она сглотнула, попробовала снова, и на этот раз ей удалось сообщить Инанни, что та должна встать и подойти.

— Что мне сказать, Мара? — донесся испуганный шепот принцессы, когда она неохотно повиновалась. — Скажи за меня, пожалуйста…

— Да пребудет Хатшепсут Преславная вечно, — пролепетала Мара. — Принцесса Инанни свидетельствует свое почтение вашему Сиятельству.

Царица позволила себе холодно-милостивую улыбку. Затем, к бесконечному облегчению Мары, пытливый взгляд был от нее отведен, и Хатшепсут обратила все свое внимание на Инанни. Последовали протокольные вопросы о ее удобствах, поздравления с успешным плаванием, заверения, что ей стоит лишь попросить, чтобы получить все желаемое.

Теперь Мара дышала свободнее; нервный пот на ладонях высох, и к ней вернулся дар речи. Переводя напыщенные фразы, она начала замечать других людей в зале. Они стояли вдоль стен, неподвижные, как тени, но тут и там блеск золота от повернутой головы или вспышка самоцветов от поднятой руки доказывали, что это люди, а не расписные изваяния.

— А был ли у тебя прием у Его Высочества, твоего жениха? — осведомилась Хатшепсут.

Едва дождавшись почти неслышного ответа Инанни, она со злорадной улыбкой обратилась к кому-то, стоявшему справа и чуть позади нее, на самом помосте:

— Что думаешь, вельможа Сенмут? Не правда ли, она такова, как мы и ожидали, и даже более того?

«Так вот он, вельможа Сенмут!» — подумала Мара. С любопытством и трепетом она разглядывала самую могущественную фигуру в Египте — худощавого, широкоплечего мужчину с ожерельем из амулетов на шее. Царица казалась вечной, но красивое смуглое лицо Сенмута отражало всю борьбу и интриги ее восемнадцатилетнего правления. Его улыбка, хоть и едва заметная, прорезала резкие борозды от раздутых ноздрей до уголков рта; глаза его были хищными.

Он наклонился, чтобы прошептать что-то царице, и та рассмеялась.

— Да, это будет зрелище. Жаль, что ей оно не понравится. Переводчица, сообщи принцессе, что она может ожидать встречи со своим женихом очень скоро.

Пока Мара повиновалась, Хатшепсут подняла тонкую, усыпанную кольцами руку и лениво поманила кого-то, кто стоял в полутени у трона. В следующее мгновение все вавилонские слова, которые знала Мара, вылетели у нее из головы. Вперед с грацией леопарда шагнул Шефту — но это был совсем, совсем другой Шефту, не тот, что лениво возлежал рядом с ней, пока хлопали паруса и солнце искрилось на реке. Этот носил царский лен так же небрежно, как тот — свою простую шенти; его смуглые черты были высокомерны на фоне головного убора из плетеного золота. Золото было на его лодыжках, руках и длинных, жилистых пальцах, а на шее пылали изумруды. Вот он, великий вельможа, которого она пыталась, но не могла себе представить, — властелин мира, такой же далекий от нее, как и сама фараон. Лишь амулет на его левом запястье остался неизменным, и его причудливо завязанные льняные нити и знакомые бусины вызвали в ней чувство, сродни тоске по дому, ибо тот, кто носил его, казался чужим.

И тут, на одно лишь мгновение, их взгляды встретились, и ее обдало сладким теплом. «Я ошиблась, — подумала она. — Это тот самый, что когда-то держал меня в объятиях, хоть и не поцеловал… тот самый, клянусь бородой Птаха, чью великолепную, богатую жизнь я держу сейчас в своей оборванской ладони!»

— Пошлите сегодня же весть Тутмосу, — бормотала Хатшепсут, — что он должен немедленно принять эту сирийку. Вы сами, вельможа Шефту, устройте свадьбу как можно скорее, и мы с ней покончим. До чего же она глупа и вульгарна в своих безвкусных одеждах! Подходящая супруга для моего угрюмого сводного брата, не находите? Хай! Как бы я хотела увидеть эту встречу — он покраснеет, станет швырять на пол вазы и украшения и будет метаться взад-вперед, как он всегда делает. — Хатшепсут улыбнулась. — И все же он повинуется мне — как и всегда.

Если ее яд и взбесил Шефту, он ничем этого не выдал. Выражение его лица было таким же безупречно сдержанным, как и его поклон. При его высоком сане требовалось лишь слегка склонить голову, и он не согнулся ни на волосок ниже.

— Имя фараона славно, — любезно заметил он, не уточнив, как подметила Мара, кому он присваивает этот титул — Хатшепсут или Тутмосу. — Все будет, как желает фараон.

— Вы как всегда надежны, вельможа Шефту. — Хатшепсут улыбнулась ему, и он очаровательно улыбнулся в ответ. — А теперь, мой господин, если вы распорядитесь угостить нашу толстую принцессу…

Он сделал небрежный жест; тотчас же слуги с подносами сладостей и украшенными гирляндами кувшинами вина устремились к Инанни, а затем прошли сквозь ряды придворных, которые послушно ожили, звеня кубками с той же застывшей, неестественной грацией, что превращала придворный этикет в подобие изысканного балета. Шефту отвернулся и зашагал — почти прошелся неспешно — обратно на свое место, высокомерный и уверенный. Не для него были кукольные движения этих мелких сошек.

Мара, все еще стоявшая на коленях за принцессой, наблюдала за ним и восхищалась его дерзостью. Внезапно ее взгляд приковала полускрытая в тени фигура сразу за ним. Во второй раз она испытала потрясение от знакомого лица, но на этот раз ощущение было отчетливо неприятным. Ибо там, с лицом мрачным, как у самого Пожирателя, стоял ее таинственный новый хозяин.

На мгновение холодное лицо этого человека заворожило ее. Меняется ли оно когда-нибудь? Точно так же он выглядел, когда предлагал ей богатство и опасность в Менфе. Точно так же он будет выглядеть, наблюдая за медленной смертью этого разодетого в золото молодого отступника рядом с ним. Как они убьют Шефту, когда все узнают? Ему не стоит надеяться на милость душителя — не пока Хатшепсут и ее коварный Архитектор правят Черной Землей. Скорее всего, его ждет кол палача. Или, возможно, — Мара чувствовала, что это бы порадовало вельможу Сенмута, — возможно, они преклонятся перед высшей судьбой Шефту и скормят его крокодилам; тем длинным, зловещим, буро-зеленым тварям с их бледными, широко разинутыми пастями, что ждут. Всего одно ее слово…

«Я не смогу этого сделать!» — было ее первой мыслью. Но второй была: «Да, сможешь, раз должна».

Но была ли необходимость спешить?

Эта мысль успокоила ее. Будет приятно побыть в Золотом Доме еще немного, сказала она себе. «Я не стану говорить прямо сейчас. Позже — да, да будет так, но не сейчас!»

Тут ее поразил новый страх. Если она промедлит, кто знает, как все обернется? Возможно, Хатшепсут нашла достойного соперника в этом хитроумном Шефту. Дай ему немного времени, и он, может быть, доведет свои планы до конца, вырвет этот сияющий трон и отдаст его своему царю. Эх! Что тогда станется с любимцами царицы и их золотом — и с мечтами переводчицы принцессы Инанни?

Мара слишком хорошо это знала. Ее единственное надежное спасение — служить своему хозяину. Но когда она переводила взгляд с него на лениво возлежащего вельможу Шефту, выбрать было трудно…

Решение, что вспыхнуло в ее уме в следующее мгновение, было таким простым, таким очевидным, что она едва не рассмеялась в голос. Она не будет выбирать! Зачем делать выбор между этими двумя, когда каждый считает ее своей союзницей, своей рабыней? Почему бы не играть на два фронта, служа обоим, а на самом деле — только себе? Тогда, когда придет время, она прыгнет вместе с победителем! Ах, какие возможности открываются перед той, кто умеет пользоваться своим умом!

Она вздрогнула от звука голоса царицы.

— Отпусти слуг, вельможа Сенмут. Думаю, этой сирийке не по вкусу наше вино. — Слуги удалились, и Хатшепсут заговорила снова, на этот раз с Марой. — Передай принцессе прощание. Да пребудут с ней боги Египта и Сирии. И передай ей поздравления моего величества с грядущим браком, который, несомненно, будет радостным.

Голос сочился насмешкой, а прекрасные губы скривились в улыбке, поразительно похожей на ту, что прорезала борозды на смуглом лице вельможи Сенмута позади нее. Мара почувствовала, как ее оптимизм улетучивается, несмотря на все ее усилия, а вид белой маски, которой стало лицо Инанни, еще больше испортил ей настроение. Беззащитная, тоскующая по дому, несчастная принцесса! Неудивительно, что она не смогла проглотить вина.

Инанни сумела пролепетать слова благодарности и прощания, и Мара с трудом их перевела. Хатшепсут кивнула, и ее улыбка стала шире; она начала смеяться, и смех этот шел из глубины горла. Звук нарастал, пока не заполнил весь зал. Мара вспомнила крик Гора, царского сокола, когда тот камнем падал с неба этим утром, чтобы схватить жаворонка. У нее поползли мурашки по коже, когда она наконец поднялась с колен и стала медленно пятиться к двери рядом с бледной Инанни.

Ибо царица, все еще смеясь, подняла свой скипетр из золота и эмали. Прием был окончен.