Принцесса Инанни была в плачевном состоянии. Проведя в Золотом Доме целую египетскую неделю — десять дней, — она все еще не могла побороть трепет и ужас, которые внушал ей новый дом. Утром при появлении первой же египетской служанки с раскосыми глазами она просыпалась и испуганно звала Мару, а каждый вечер ее приходилось уговаривать лечь на огромное золотое ложе, изголовье которого было выполнено в виде головы зверя. Розовый, словно из слоновой кости, язык и блестящие зубы чудовища приводили ее в ужас; она никак не могла удобно устроиться на изысканно вырезанном подголовнике из черного дерева, который был куда прохладнее ее горячей сирийской подушки. А между сном и бодрствованием ее ждали новые муки: холодная ванна дважды в день — бессмысленная пытка, которую египтяне принимали как должное; энергичный массаж после нее; прочесывание гребнем ее спутанных, доходивших до бедер волос; и тщетные попытки овладеть искусством есть ложкой, а не пальцами.

В довершение всего, она до сих пор даже мельком не видела ни царицу, ни юного царя, за которого приехала выйти замуж. Ее гордость была уязвлена, от такого пренебрежительного обращения она по нескольку раз на дню заливалась слезами, и все же великолепие дворца так подавляло ее, что она едва осмеливалась прикасаться к убранству собственных покоев.

Маре было ее искренне жаль.

Сама же она впитывала роскошь, как иссохшая земля впитывает воды Нила. Будучи ближайшей спутницей Инанни — ибо принцесса отчаянно цеплялась за нее как за единственного человека, который мог и хотел объяснить ей хоть что-то из бесчисленных непонятных вещей, — она получила собственную рабыню, чтобы та купала и одевала ее. Она великолепно питалась жареной дичью и невероятными пирожными, гуляла в тенистых садах и украшала волосы и шею свежими цветами столько раз в день, сколько желала.

Правда, она по-прежнему сбрасывала надоевшие сандалии при каждом удобном случае и должна была зорко следить за своим языком, чтобы тот не сорвался на уличную брань. Одно цветастое словечко мгновенно выдало бы ее дворцовым слугам, большинство из которых были свободнорожденными и по положению стояли настолько же выше нее, насколько она притворялась стоящей выше их. Втайне она их немного побаивалась. Требовался самоконтроль, чтобы этого не показать; требовалась наглость, чтобы помыкать ими, словно она и впрямь знатная дама.

Но наглости у Мары было в избытке, а беспомощная растерянность Инанни была ей чужда. Она была рабыней в роскошных домах, в отличие от Инанни; новым для нее был лишь масштаб этого великолепия и ее собственная изменившаяся роль. К тому же она была прирожденной лицедейкой, наделенной чувством юмора и стальными нервами — чего у Инанни определенно не было, — а ее полная опасностей жизнь сделала ее приспособляемой, как хамелеон. Сколько раз она стояла с гребнем или свежим бельем у туалетного столика госпожи Заши! Теперь же она сама щелкала пальцами, приказывая другим, — и не забыла ни единого надменного жеста. Она с лукавым удовольствием использовала их все.

Более того, она еще не видела ни своего нового хозяина, ни Шефту; а потому от нее не требовалось ничего, кроме роскошного безделья. Жизнь была так прекрасна, что рисковала стать однообразной.

На одиннадцатое утро после их прибытия ее, как обычно, разбудил испуганный крик Инанни. Улыбаясь сквозь зевок, Мара соскользнула с кушетки и поспешила в соседнюю комнату.

— Ну же, моя принцесса! — успокаивала она. — Это всего лишь служанка, она принесла тебе фрукты и пришла поприветствовать новый день. Перестань дрожать, не то она будет смеяться над тобой в зале для прислуги!

Инанни неохотно отпустила покрывала и села, все еще с недоверием глядя на служанку.

— Она смотрит на меня искоса, свысока, будто сама царица! — пожаловалась она.

— Глупости! Ее отец, скорее всего, был каменотесом или, в лучшем случае, конюхом в царских конюшнях. Что бы сказали твои братья? — Мара повернулась к служанке, которая поставила чашу с фруктами и теперь ждала, когда ее отпустят. Правда, в ее подведенных глазах был дерзкий блеск — любой египтянин чувствовал себя выше варвара.

— Почему твои руки опущены? — холодно осведомилась Мара.

Взгляд служанки встретился с ее взглядом, и насмешка в нем угасла. Она поспешно приложила правую руку к левому плечу.

— Так-то лучше! Возможно, я не стану упоминать твое презренное имя перед Хатшепсут Преславной, если впредь ты будешь выказывать должное почтение своей принцессе.

— Ваше превосходительство, живите вечно! — выдохнула девушка, побледнев. — Вы бы не стали… я не хотела…

— Можешь идти, — оборвала ее Мара. Служанка распростерлась ниц, а затем убежала.

Мара внутренне содрогалась от смеха. «О, великолепно! — думала она. — Когда еще рабыня так красиво усмиряла свободную деву? Как бы она взбесилась, если бы знала, кто тут разыгрывает из себя знатную даму!»

Она обернулась и увидела, что Инанни смотрит на нее с благодарностью и восхищением.

— Мара, что ты ей сказала?

— Лишь то, что ты — принцесса Инанни, и обращаться с тобой нужно соответственно. Не думай о ней, она — что жук под твоей сандалией. Ну же, услади свой рот инжиром и виноградом, что она принесла. Скоро время для омовения.

При этой мысли лицо Инанни уныло вытянулось. Но она слезла со своего высокого ложа, стараясь держаться подальше от блестящих зубов зверей, что его поддерживали. Несколько минут спустя она уже с жадностью ела инжир, сетуя на скудость египетских завтраков.

— У меня на родине на завтрак подают хлеб и доброе мясо. А здесь это даже завтраком не называют, а говорят «усладить рот»!

— Мы не считаем это едой, — с улыбкой сказала Мара. — Выше голову, Роза Ханаана, возможно, сегодня тебя вызовут к фараону.

— Давно пора! Неужели они забыли, что послали за мной?

— Нет, конечно! Без сомнения, Ее Величество дает вам время оправиться от путешествия. Ну же, не хмурься, сегодня утром мы займемся чем-нибудь другим. Моя маленькая рабыня сказала мне, что есть сады, в которых мы еще не бывали, а еще на крыше есть павильон, откуда… — Она осеклась. Гобелен, занавешивавший дверной проем в ее собственную спальню, заметно шевельнулся, а сквозняка не было. — …откуда виден весь город, — ровно закончила она. Она отложила нетронутую кисть винограда. — А пока, с позволения вашего высочества, я удалюсь, чтобы совершить омовение и одеться.

Подозвав двух сирийских женщин, чтобы развлечь принцессу, она подошла к занавешенному проему и резким движением отдернула гобелен. Комната была пуста, как и тогда, когда она ее покинула. Она шагнула внутрь, позволив занавеси упасть за спиной. Покрывала на ложе с львиными лапами все еще были сбиты, у стены, расписанной золотыми бабочками, стояли нетронутыми ларец и заваленный вещами туалетный столик. Двери в купальню и в коридор были закрыты и безмолвны.

И все же гобелен шевельнулся.

Она сбросила ночную сорочку, удивляясь, почему ей раньше не пришло в голову, что к ней могли приставить шпиона. Шефту открыто признал, что не доверяет ей дальше завтрашнего дня, а что до того, ее хозяина с каменными глазами…

Она нахмурилась, осознав, что торопливо надевает свою собственную одежду. Тс-с! Неужели она пытается выдать себя? Так же торопливо она скинула одежду, снова надела ночную сорочку и хлопнула в ладоши, призывая рабыню.

Маленькая смуглая девочка распахнула дверь в коридор так проворно, что Мара окинула ее острым взглядом. Так это она шпионка? Нет, конечно, нет. Ребенку было не больше двенадцати лет, с лицом невинным, как цветок. Мара вдруг пожалела ее, вспомнив, каково это — в двенадцать лет часами стоять недвижно в каком-нибудь коридоре, ожидая хлопка в ладоши.

— Заждалась, маленькая Неси? Ступай, приготовь мне омовение. Мы здесь скоро закончим.

Когда девушка скрылась в купальне, Мара снова с беспокойством огляделась, ища хоть какую-то улику, оставленную незваным гостем. Внезапно ей пришла в голову мысль, она подошла к маленькому резному ларцу и подняла крышку. Сначала она не заметила ничего необычного. Затем опустилась на колени и осторожными пальцами приподняла складку верхней одежды. Под ней лежала обычная медовая лепешка — из тех, что продают на улицах Менфе мальчишки-пекари.

Она нахмурилась, взяв ее в руки. Раньше ее здесь не было, в этом она была уверена. Она повертела лепешку, осмотрела сверху и снизу и, наконец, разломила. В ее слоеной середине оказался клочок папируса. В мгновение ока она уже читала крошечные иероглифы.

«Принцесса наслаждается садом лотосов в прохладе вечера».

Это было все. Задумчиво Мара разорвала записку на дюжину кусочков и, помедлив, бросила их в высокую алебастровую вазу, стоявшую в углу. Даже если их сложить вместе, они будут выглядеть лишь как обрывок из ученической тетради писца. Она съела медовую лепешку, стряхнула крошки с пальцев и пошла принимать омовение.

«Очень хитро придумано», — подумала она, лежа на массажном столе и наслаждаясь умелыми прикосновениями маленькой Неси. Значит, шпиона не было, лишь вызов прогуляться этим вечером с принцессой Инанни в одном из дворцовых садов — том, где есть пруд с лотосами. Возможно, она сможет найти его с того павильона на крыше, о котором упоминала Неси. Но какой из хозяев прислал вызов? Вполне в духе Шефту было напомнить о себе медовой лепешкой — он ведь видел, как она воровала их в тот день в Менфе. Но ведь и Каменнолицый тоже видел. Она вспомнила его язвительное замечание: «И помни, я не глупый ученик пекаря. Если эта цепь — и ты вместе с ней — каким-то образом исчезнете по пути к пристани, это будет… прискорбно».

Что ж, она не сбежала с его золотой цепью и ни в чем его не обманула. Напротив, у него будут все основания быть ею довольным, когда они снова встретятся. Бояться его не было причин. Совершенно никаких. У нее были сведения, которые он хотел, больше, чем он когда-либо смел надеяться получить…

Мара обнаружила, что массаж ей больше не доставляет удовольствия. Резко поднявшись, она направилась обратно в спальню. Если сегодня вечером в саду лотосов ее будет ждать не Шефту, а ее хозяин, ее пребывание во дворце закончится, не успев начаться. И это тоже будет прискорбно — особенно для Шефту.

* * *

Одного упоминания о прохладном северном ветерке, что гуляет на крыше, хватило, чтобы пробудить в Инанни энтузиазм ее посетить. В середине утра они с Марой, в сопровождении лишь маленькой Неси, прошли по лабиринту залов, поднялись по наружной лестнице и вышли на террасу-лоджию. Там было прохладно и ветрено, повсюду стояли мягкие кушетки, а тень давал огромный навес на украшенных лентами колоннах. Тут и там возвышались широкие воздухозаборники, направлявшие ветерок в спальные покои внизу. Мара подошла к балюстраде и оперлась на нее локтями. Отсюда, с высоты третьего этажа, открывался широкий вид на залитый солнцем лабиринт дворов, переходов, рощ и садов, заключенных в дворцовых стенах. Их прогулки с Инанни показали ей лишь малую их часть.

— Смотрите, моя принцесса! — воскликнула она. — Ваш новый дом.

Инанни посмотрела, вздрогнула и беспокойно отошла. Мара мгновение наблюдала за ней, полусочувствуя, полупрезирая, затем снова повернулась к балюстраде. Какой же сад? Их было так много! Она медленно обошла крышу, почти удрученная размахом и сложностью дворцовых земель. За исключением огромной караульной, весь первый этаж Золотого Дома был отдан под мастерские, кухни и кладовые. Среди них и за ними в головокружительном изобилии раскинулись обнесенные стенами сады, и в каждом из них был пруд с лотосами.

Но, свернув за угол на северную сторону, она увидела то, что искала. Это был самый большой из всех садов, с прудом в форме бутона лотоса, почти до краев заполненным синими лилиями, и еще больше их было нарисовано по его краю.

Удовлетворенная, она уже собиралась отвернуться, как вдруг случайно подняла глаза за стены.

— Эх, благословенный Осирис! — выдохнула она. — Высочество, подойдите сюда, если хотите увидеть Фивы! Вот они…

Инанни присоединилась к ней у балюстрады, и они вместе посмотрели на раскинувшийся внизу огромный город. Дворец стоял у западного берега Нила, в пределах видимости великолепного храма царицы, который, низкий, с колоннадами и сияющий белизной в ослепительном солнечном свете, виднелся вдали на фоне золотых скал. Мара видела зеленые ладанные террасы, которые помогал создавать Неконх; от них пустыня спускалась двумя широкими уступами к уровню долины, затем начинался Некрополь — полоса низких, цвета пыли, зданий, где жили бальзамировщики, гробовщики, каменотесы, стеклодувы, ткачи и все прочие ремесленники, чья работа была посвящена гробницам, — он тянулся до самых изумрудных полей цветоводов, которые, в свою очередь, простирались до реки.

Река, словно серебряный клинок, разделяла город, и по ней сновали суда всех размеров и форм. За медленно движущимися парусами возвышался высокий восточный берег и собственно Фивы — лабиринт белых, залитых солнцем зданий, с флагштоков и массивных храмовых пилонов которых развевались красно-белые знамена, словно манящие пальцы. Каждая поверхность сверкала красками и блеском золота; крыши тянулись на восток под сияющим синим небом, насколько хватало глаз.

Мара подперла подбородок руками, впитывая все это. Удивительный город! Величественнее Менфе, веселее Абидоса — и, как говорили, еще порочнее, чем Бубастис в низовьях Нила. Он наполнял ее восторгом.

Вокруг самого дворца вырос небольшой городок, состоявший в основном из обнесенных белыми стенами вилл великих вельмож Египта и нескольких мастерских лучших ремесленников и ювелиров. Мара смотрела на колесницы, мелькавшие по мощеным камнем улицам, на пальмы, вздымавшиеся, словно султаны, из невидимых садов для услад, и гадала, не принадлежит ли один из этих великолепных домов вельможе Шефту.

— Эх, какую жизнь они ведут, эти великие! Подумайте, моя принцесса, теперь вы одна из них и живете в Центре Мира. Разве не славный город вы обрели после всех своих странствий?

— Я ненавижу его, — прошептала Инанни.

Вздрогнув, Мара обернулась. Инанни вцепилась в балюстраду, ее пухлое лицо было белым от горя. Ее глаза метнулись в сторону от удивленного взгляда Мары, словно она испугалась, что хоть раз высказала то, что думает. Но она безрассудно продолжала:

— Он слишком большой и в нем слишком много зданий! У меня на родине есть равнины и зеленые пастбища, и шатры пастухов сияют на солнце, и стада пасутся повсюedу… Здесь все совсем не так! Там все говорят на моем языке, а здесь все мне чужие, и не знают моих обычаев, а я не знаю их…

— Какая разница? Подумайте, вы станете невестой царской особы! Царевича Египта!

— Царь не посылал за мной.

— Но пошлет! — Мара не смогла сдержать легкого смешка. — А пока, разве у вас нет всего, чего можно желать? Рабы, удобства и жизнь в самом Золотом Доме? Ободритесь! Невозможно, чтобы вы тосковали по прошлому!

— Разве нет? — Инанни обернулась, подбирая складки тяжелой шали, и заставила себя улыбнуться. Она никогда не выглядела более неуклюжей или беззащитной, но внезапно перестала быть смешной. — Полагаю, что нет. Ты была добра ко мне, Мара, говорила со мной на моем языке, все объясняла и пыталась научить меня быть египтянкой. Но боюсь, я не оправдываю твоих стараний. Я не могу не тосковать по равнинам Сирии и голосам моих братьев.

Она умолкла, и слезы навернулись ей на глаза, а затем резко отошла на другой конец павильона. Мара тоже отвернулась, видя уже не смешную варварку, а тоскующую по дому девушку, и всем сердцем ей сочувствуя.

Вдруг, сквозь воркование голубей под карнизами дворца и слабое, мелодичное поскрипывание водоподъемных колес в полях, раздался новый звук — далекий, высокий, пронзительный. Мара подняла голову. Там, над ней, в сияющем своде небес, парила огромная птица — Гор, сокол, бог, символ царской власти. На ее глазах он сложил могучие крылья и камнем рухнул на пустынного жаворонка, что только что взмыл ввысь с лугов. Мелодия жаворонка оборвалась на середине трели; снова взмахнули огромные крылья, и сокол, развернувшись, полетел в сторону Ливии. Его победный крик, семь нот по нисходящей гамме, тянулся за ним, словно знамя. Мара все еще не могла отдышаться от красоты и жестокости его нападения, как вдруг восклицание Инанни заставило ее резко обернуться.

Из двери, ведущей на лестницу, вышел церемониймейстер. Он приблизился к Инанни размеренным шагом и чопорно поклонился.

— Принцесса, возрадуйся. Преславная, Дочь Высочайшего Ра, Гор из Золота и Великий Бог Земли Двойного Царства, повелевает тебе явиться.

— Мара? — дрожащим голосом произнесла принцесса, неуверенно отступая назад.

Но Мара уже спешила к ней.

— Скорее, Высочество! Пошлите маленькую Неси за вашими женщинами. Мы должны немедленно спускаться — это прием у царицы!