Саанх-Вен оказался приземистым, средовечным мужчиной с глупым лицом и полусонными глазами. Он едва взглянул на Мару, когда она показала ему скарабея и спросила указаний.

— Переводчица? А, теперь припоминаю. Тебе нужно найти таверну «Лотос», она рядом, вон там, где осел сворачивает в переулок. Им там даны все распоряжения, упомяни мое имя.

Мара направилась в указанном направлении, с любопытством оглядываясь. Пристани Абидоса не сильно отличались от пристаней Менфе, хотя движение здесь было иного рода. Здесь было меньше торговли, меньше чужеземных судов. Зато были погребальные барки. В этот миг она насчитала их в гавани восемь. Абидос был самым древним и священным из всех городов; считалось, что здесь погребен сам бог Осирис, и все, кто мог себе это позволить, устраивали так, чтобы их погребальные процессии совершали паломничество из родных городов к этим Вратам Подземного мира перед окончательными обрядами захоронения.

Таверну «Лотос» найти было легко, так как над ее дверью качался резной деревянный цветок. Мара вошла, представилась женщине с пустым лицом, которая была здесь за главную, и та указала ей на наружную лестницу. В комнате наверху ее ждала черная, как уголь, рабыня. Мара почти сразу обнаружила, что та глухонемая.

Задумчиво она последовала за девушкой в смежную купальню, где вдоль стен стояли огромные кувшины с водой, а каменный пол имел уклон к стоку в центре. Человек царицы позаботился о полной секретности в процессе превращения ее из оборванной рабыни в особу «вне подозрений». Женщина внизу была рассеянной и глуповатой, эта — глухонемой, а сам Саанх-Вен — нелюбопытен.

«Тем лучше для меня», — размышляла Мара, вспоминая угрозу в голосе Шефту этим утром, когда он снова предостерег ее от обмана. «Серебряный Жук» должен был задержаться выше по реке до полудня, когда барка принцессы его нагонит. Убедившись, что Мара благополучно на борту, Шефту и Неконх отправятся в Фивы, а она будет свободна — осуществлять свои собственные планы.

Она нахмурилась. Мысли об этих планах доставляли ей мало радости. Она переключила внимание на приятные услуги чернокожей рабыни.

Кувшины воды были вылиты на нее, волосы вымыты и подстрижены, а тело натерто благовонными маслами до блеска. Затем, проведя ее обратно в первую комнату, рабыня указала на маленький резной ларец, стоявший в углу. Мара открыла крышку, и остатки ее дурного настроения исчезли. Там были стопки белоснежного льна, кожаные сандалии — у нее никогда в жизни не было сандалий, даже обычных, плетеных из пальмовых волокон, — несколько украшений, цветные пояса, теплый белый шерстяной плащ с густой бахромой. В этом ларце был целый гардероб, вплоть до горшочков и флаконов с благовониями и косметикой. Он не был слишком роскошным. Он был идеально подобран для нужд дочери жреца, роль которой Мара должна была играть. Но для нее это была невообразимая роскошь. И когда она вынимала одежды одну за другой и разглядывала их, она снова почувствовала яростную решимость, что ничто и никто не должен стоять на ее пути к вечному обладанию такими вещами, свободой, золотом и жизнью, достойной того, чтобы ее прожить, — садами с лотосами в пруду, жареной уткой и медом на столе, рядами папирусных свитков на полках в прекрасной комнате…

Так она мечтала, пока чернокожая девушка одевала ее в длинное до лодыжек платье из белого льна, закрепляла широкие лямки на ее обнаженных смуглых плечах и дважды обвивала талию поясом цвета корицы, завязывая его спереди так, что концы роскошно ниспадали до самых сандалий. Ее волосы были расчесаны до глянцевой гладкости, надушены и слегка умащены маслом; веки были подобающе подведены, а брови и линия ресниц вытянуты почти до висков. Были и золотые браслеты для рук и ног, и широкое ожерелье из цилиндрических бусин, покрытых эмалью такого же глубокого, сияющего синего цвета, как и ее глаза.

Наконец она отложила маленькое медное зеркальце со вздохом удовлетворения. Давно она не наслаждалась даже такой почти необходимостью, как подведение глаз, которое все египтяне, и мужчины, и женщины, считали неотъемлемой частью приличного вида. А остальное было немыслимой элегантностью. Сандалии, конечно, немного жали там, где ремешок проходил между пальцами, а высоко загнутые носки могли заставить ее споткнуться, если не быть осторожной. Она не привыкла к такой роскоши. Ничего, привыкнет! Босиком ходили только оборванки.

Вслед за ней, неся ларец, бесшумно ступала рабыня, и Мара вернулась на пристань. Саанх-Вен теперь сидел на складном табурете на палубе барки принцессы и равнодушно смотрел на поваров, суетившихся на пришвартованной рядом лодке-кухне. Мара, заслонив глаза ладонью, взглянула наверх.

— Спустите трап, пожалуйста.

Он повернулся к ней, затем перегнулся через планширь, и сонливость с него как рукой сняло.

— Ты переводчица? — неуверенно спросил он.

— Да.

— Та самая?

— Разумеется. Я представилась вам не далее как полчаса назад.

— Да-да. — Его толстые губы скривились в ухмылке. — Но сейчас ты выглядишь иначе.

— Вот как? — Мара одарила его дежурной улыбкой, стараясь и не обидеть, и не поощрить. Она не хотела, чтобы он запомнил ее дольше, чем это было совершенно необходимо. — Вы спустите трап? — повторила она.

Он поспешил повиноваться. Когда она встала рядом с ним на палубе, высоко держа голову и холодно глядя на него, он перестал пялиться и стал более почтителен.

— Принцесса и ее свита скоро вернутся. Ждите вон там. Я велю убрать ваш ларец.

— Очень хорошо.

Пока рабыня пересекала пристань и так же безмолвно исчезала из ее жизни, как и появилась, Мара направилась к увешанному колоннами павильону, занимавшему большую часть палубы барки. По бокам оставалось место для двенадцати гребцов с каждой стороны, но не было ни мачты, ни паруса, а капитанскую каюту убрали, чтобы расширить покои Инанни и ее женщин. Мара откинула один из висевших ковров, что служили стенами павильона, и шагнула внутрь. Первым делом она сбросила непривычные сандалии. А затем, уже удобно босая, принялась осматриваться.

Ослепленная солнечным светом, она поначалу не могла различить предметы в затененной комнате. Но по мере того как глаза привыкали к полумраку, она начала различать кушетки и низкие столики, сундуки с одеждой и весь тот женский кавардак из безделушек, зеркал, украшений и благовоний, необходимый свите из дюжины женщин. И чем лучше она все это видела, тем больше изумлялась. Она тихо обошла покои, с любопытством и не без некоторого отвращения разглядывая странные пожитки этих варварок. Как же они отличались от всего египетского! Украшения были грубыми и безвкусными, ларцы — без резьбы, а разбросанная одежда — столь вульгарной в своих аляповатых цветах, что Мара, как и подобает цивилизованной египтянке, презрительно сморщила нос. Всякая одежда должна быть белой. В Египте это знал даже раб.

За исключением мебели, которая, как и сама барка, была сделана в Фивах, в павильоне не было ничего, что могло бы принадлежать высокородной принцессе.

«Принцесса! — мысленно усмехнулась Мара. — Наверняка дочь какого-нибудь пастуха, который запугал пару соседей, чтобы те звали его царем».

Повернувшись спиной к неопрятной комнате, она вытянулась во весь рост на одной из кушеток и принялась гадать, какой может быть жизнь во дворце фараона.

Ей недолго пришлось ждать, прежде чем крики бегуна: «Абрек! Абрек!» — «Берегись, ободрись!» — предупредили ее о приближении свиты принцессы. Поспешно нащупав сандалии, Мара прислушалась к шуму, что достиг берега. Саанх-Вен рявкнул приказ, очевидно, чтобы носильщики опустили паланкины и позволили женщинам выйти, потому что в следующее мгновение воздух наполнился шипящим говором вавилонского. Когда женщины гуськом взошли на борт, показалось, будто на палубу выпустили сотню огромных шмелей.

Мара поднялась, подошла к ковровой стене павильона, откинула полог и шагнула наружу. Она оказалась лицом к лицу с ханаанской принцессой.

При первом же взгляде Мара невольно улыбнулась. Инанни была полной и неуклюжей, ее неопрятные каштановые кудри влажно липли ко лбу и то и дело выбивались из-под длинной шали, наброшенной на голову. Задыхаясь от пота в своих громоздких шерстяных одеждах, что окутывали ее с головы до ног и были испещрены полосами и вышивкой кричащих цветов, она во всем своем облике являла собой неуклюжую варварку. Но ее глаза вызвали в Маре внезапную жалость. Огромные, робкие, испуганные темные глаза, они смотрели на египетскую девушку так же, как, должно быть, смотрели на бесчисленные чужие лица и обычаи, что сбивали ее с толку в этой чужой земле.

— Кто ты? — беспомощно прошептала она.

— Ваша переводчица, Высочество, — ответила Мара на вавилонском, на этот раз улыбаясь более сочувственно и на миг преклонив колено.

Облегчение Инанни, услышавшей знакомую речь из уст одной из этих высокомерных египтянок, было почти жалким. Она с наслаждением вздохнула и взволнованно повернулась к дюжине аляповато одетых и потных служанок, что сбились в кучу позади нее.

— Это переводчица! Она говорит на вавилонском! — воскликнула она, словно они не могли услышать сами. И тут же все пухлые лица просияли, и те, кто понимал вавилонский, повернулись, чтобы объяснить радостную новость тем, кто говорил лишь на своих местных наречиях, и некоторое время не было слышно ничего, кроме их возбужденного гомона.

Наконец, однако, Инанни жестом призвала их к тишине и нетерпеливо повернулась к Маре.

— О, пожалуйста, — взмолилась она, — узнай у того человека, что командует кораблем, можем ли мы скоро покинуть это место и плыть дальше в Фивы! Мы так долго на этой реке — столько, столько утомительных дней, и никто ничего не объясняет, — и вот уже неделю мы в том храме, пока жрецы бормочут над нами странные вещи и заставляют нас мыться, и мыться, и мыться, пока мы чуть не утонули! Зачем все это? Неужели мы никогда не перестанем путешествовать и мыться?

— Терпение, моя принцесса, — успокоила ее Мара, подавляя усмешку. — Я могу ответить на ваши вопросы, не обращаясь к Саанх-Вену. Любой чужеземец, направляющийся во дворец фараона, должен пройти обряды очищения. Но теперь все кончено. Мы отплываем немедленно, и не пройдет и дня, как мы причалим в Фивах.

— Ах, хвала прекрасной Иштар! Хвала Ваалу в его храме! Пойдемте, укроемся от солнца, я сейчас умру от жары!

Все так же щебеча, словно стайка пав, женщины хлынули внутрь и, оказавшись в безопасности от мужских глаз, принялись сбрасывать свои толстые шали, платки и накидки и, тяжело дыша, бросаться на кушетки.

— Я никогда не привыкну к этой жаре! — простонала принцесса, проводя рукой по влажным от пота волосам. — А мне сказали, что в сезон разлива бывает гораздо жарче! Как вы живете под таким солнцем?

— Мы одеваемся для него, — с усмешкой заметила Мара. — Мы бы тоже задыхались в этих тяжелых шерстяных одеждах. Мы носим шерсть только ночью, когда воздух холоден. Вы почувствуете себя удобнее, моя принцесса, когда обзаведетесь египетским гардеробом.

Инанни взглянула на обнаженные плечи и тонкое узкое платье Мары и залилась краской.

— О, я никогда не смогу такое носить! — выдохнула она. — Какой срам! Мои братья говорили мне, что это опасная и порочная земля, хоть храмы здесь и вымощены серебром!

Тут Мара не сдержалась и рассмеялась в голос.

— Мы не порочны, только разумны. Вы тоже, возможно, поумнеете после одного лета на Ниле!

Она воздержалась от добавления, что Инанни и ее женщинам не мешало бы и похудеть, как для прохлады, так и ради моды. Видение этих толстых сириек в узких египетских платьях наполняло ее весельем.

Почти сразу же они услышали зычные приказы Саанх-Вена и суету отчаливания. Вскоре барка пробралась сквозь вереницу погребальных судов в гавани, и, когда они набрали скорость на открытой реке, прохладный северный ветерок потянулся через павильон. Большинство сириек с благодарностью уснули, но Инанни еще некоторое время донимала Мару вопросами о Египте, о царе и о золотом дворце, куда они направлялись. Мара отвечала то, что знала, а остальное гладко выдумывала. Но наконец и принцесса погрузилась в беспокойную дрему, и Мара поднялась и на цыпочках вышла на открытую палубу. Аромат жареного мяса с лодки-кухни предупредил ее о приближении полудня.

Стоя на носу и заслоняясь ладонью от ослепительных лучей Ра, она вскоре разглядела «Серебряного Жука» у западного берега. На ее глазах широкий парус, ребро за ребром, поднялся, словно гигантский плавник, и судно двинулось на середину реки. Чем ближе оно подходило, тем сильнее билось сердце Мары. Она всматривалась в его знакомые и в то же время какие-то чужие палубы, ведь теперь она была в стороне от них; она заметила Неконха, выкрикивавшего какой-то приказ в сторону снастей, и почти почувствовала, как ее саму потянуло вперед, когда ветер наполнил парус.

И наконец она увидела Шефту — неподвижную, залитую солнцем фигуру с лицом в тени, с обманчивой леностью прислонившуюся к огромному рулевому веслу на корме. Он не подал знака, и она тоже, хотя на мгновение они, казалось, могли бы коснуться рук через узкую полоску зеленой воды, что разделяла их. Затем расстояние медленно увеличилось: «Жук» набрал скорость и обогнал более неповоротливую барку.

Лишь когда парус превратился в крошечную точку вдали, Мара вернулась в тенистый павильон, чувствуя себя одинокой и необъяснимо подавленной. Скоро она будет ступать по сияющим плитам Золотого Дома, дворца фараона, но скоро ей предстоит и вторая встреча с тем, новым, хозяином.

«Боевой ястреб летит». Ей это ничего не говорило, но для человека с гранитной челюстью, без сомнения, будет значить многое. Ах, боги Египта, как мало осталось жить Шефту!

* * *