Три великие пирамиды Менфе растаяли вдали, превратившись в острые треугольники света и тени, когда «Серебряный Жук» покинул гавань. Он шел на юг против течения, его вышитый парус раздувался на северном ветру, словно крылатое существо, наконец освобожденное от пут и сбруи. Мара, свернувшись калачиком на своей груде шкур у кормы, упивалась свободой куда более сладостной.

Избавиться от Заши — уже было блаженство! Но на время избавиться от всех хозяев, идти куда вздумается, говорить что захочется, а главное — с головой окунуться в новую, полную пьянящей опасности жизнь… Благословенный Осирис! Неужели все это правда?

Она нащупала за поясом маленького скарабея, и его твердая реальность заставила ее спину похолодеть от восторга. Все было правдой. Что же дальше? Доплыть до Абидоса, найти человека по имени Саанх-Вен, отдать ему скарабея и предоставить остальное ему. А пока ей оставалось лишь наслаждаться прохладным ветерком на лице, мягким, прыгающим движением корабля — семь сверкающих, ленивых, умиротворяющих дней. Она глубже зарылась в груду шкур и блаженно уснула.

Спустя какое-то время она открыла глаза и увидела, что на нее сверху вниз смотрит высокий молодой человек. Она тут же проснулась окончательно. Кто это? Она подобрала под себя ноги, каждая мышца напряглась в готовности к быстрому движению.

Мгновение они так и стояли, охваченные взаимным удивлением. Шефту был так поражен, увидев ту же самую рабыню в четвертый раз за день — да еще и здесь, на этом корабле, в самом неподходящем из всех мест, — что поначалу не мог вымолвить ни слова. Затем он заметил ее глубокое, сильное дыхание, сузившиеся глаза и трепетную готовность к бегству и понял, что сильно ее напугал. Какое дикое создание! Все ее поведение говорило яснее всяких слов о жизни, которую ей, должно быть, пришлось вести.

— Не бойся меня, — мягко сказал он.

Она не расслабилась.

— Я никого не боюсь. Кто ты? Почему ты на меня уставился?

— Я пассажир на этом судне, как и ты. Меня зовут Шефту. Я уставился, потому что удивлен видеть тебя здесь.

— А почему бы мне здесь не быть, если я так хочу?

— Нет-нет, погоди! Я не оспариваю твое право. Но это очень странно… — Он замялся. Ему внезапно пришло в голову, что ее многократные появления в его жизни в этот день могли быть чем-то большим, чем просто совпадением. Неужели царица подослала к нему шпионов? Он насторожился, но у него подозрительность принимала облик простодушного обаяния. Он одарил ее обезоруживающей улыбкой и плавно махнул рукой.

— Прошу тебя. Очень грубо с моей стороны было так пялиться. Умоляю о прощении. Давай начнем наше знакомство заново.

Нужно было быть нечеловеком, чтобы не отреагировать на эту улыбку.

— Если хочешь, — пробормотала она. Про себя же подумала: «Надо избавляться от рабских замашек! Я имею полное право быть на этом корабле и мне некого здесь бояться».

Шефту сел рядом с ней и тут же заговорил об огромной каменной статуе, мимо которой они проплывали, рассказывая легенды о древнем царе, что воздвиг ее на берегу. Его манеры были безупречны; в них было ровно столько дружелюбия и сдержанности, чтобы ее успокоить. Тем временем он лихорадочно соображал, прокручивая в голове свои передвижения за день и анализируя те немногие факты, что были ему известны о ней. В конце концов он пришел к выводу, что она не может иметь никакого отношения к людям царицы, а значит, не опасна для него. Но что она здесь делает? Ответ внезапно вспыхнул в его успокоившемся сознании. Она сбежала от того человека, что тащил ее по улице. Она — беглянка!

Теперь он улыбнулся еще обаятельнее прежнего, поняв, что при необходимости у него будет против нее грозное оружие. Он закончил свой рассказ тихим голосом:

— И говорят, что по ночам ба самого старого царя порхает у статуи в образе летучей мыши, разглядывая лицо и надписи, дабы убедиться, что его образ и имя не забыты в земле Кемт.

Она заслонила глаза ладонью, чтобы в последний раз взглянуть на огромное, суровое, гранитное лицо, исчезающее вниз по реке.

— Странная это сказка, — сказала она. — И хорошо рассказана. Я не слышала лучше даже от старых сказителей, что греются на солнце в храмовом дворе.

Он отвесил ей легкий поклон в знак признания.

— Быть может, я ошибся с ремеслом, — заметил он с усмешкой.

— А каково твое ремесло?

— Я ученик писца в Фивах, — гладко солгал он. — Некоего Хуаа. Славный старик, но со склонностью к перееданию — склонностью, которую его ученики с радостью бы переняли, будь у них такая возможность.

Она улыбнулась.

— Ты не выглядишь недокормленным.

— Так и есть. Но в этом не заслуга Хуаа.

На этот раз она рассмеялась в голос.

— Вижу, у нас с тобой общий опыт. Ты голоден сейчас? На.

Она полезла за пояс и достала две последние медовые лепешки, которые стащила у ученика пекаря ранее в тот же день. Одну она предложила Шефту, и тот с благодарностью принял ее, скрывая веселье.

— Так ты писец, — продолжила она, откусывая от своего слоеного лакомства. — У меня когда-то был… я когда-то знала человека, который занимался этим ремеслом.

— Вот как? — пробормотал Шефту. От него не ускользнуло, как быстро она поправила себя, не договорив слово «хозяин».

— Он служил у начальника округа на северной границе Египта. Там было много чужеземцев.

— Чужеземцы слетаются в Египет, как птицы на болото, — заметил Шефту. «Вот как она выучила вавилонский», — подумал он.

Она вдруг указала пальцем.

— Смотри. Там, на песчаной отмели.

Он обернулся. Песчаная отмель была почти скрыта длинными, буровато-зелеными, зловещими телами. Его кожа невольно покрылась мурашками. Крокодилы! Они лежали вяло и неподвижно, все повернувшись на север, широко разинув огромные бледные пасти навстречу ветру. Он подумал о боге с головой крокодила, Себеке, и нащупал амулет на запястье.

Затем он снова повернулся к девушке.

— Вот почему я не боюсь смерти, — заметил он.

— Крокодилы? Какое они к этому имеют отношение?

— Самое прямое. Я родился в двадцать третий день третьего месяца Сезона Роста.

На ее лице промелькнуло понимание. Всякий знал, что рожденным в этот день суждено быть съеденными крокодилами. Они оба снова взглянули на отмель, но вздрогнула только она.

— В конце концов они меня получат, — пробормотал Шефту. — Но до тех пор мне нечего бояться. — Он повернулся к ней, пожав плечами. — Я буду обманывать их как можно дольше, пока не стану старым-старым. Смотри!

Он протянул запястье, на котором висел амулет. Это была скрученная льняная нить с семью бусинами из зеленого фаянса, завязанная на семь узлов. Одна большая плоская бусина из сердолика была исписана с обеих сторон. Ее губы зашевелились, пока она читала иероглифы.

— «О ты, что пребываешь в воде, смотри! Это Осирис пребывает в воде, и око Гора, и великий скарабей защищают его… Прочь, твари водные! Не являйте лика своего, ибо Осирис плывет к вам… Твари водные, пасть ваша запечатана Ра, глотка ваша запечатана Сехмет, зубы ваши сломаны Тотом, глаза ваши ослеплены великим магом. Сии четыре бога защищают Осириса и всех, кто пребывает в воде».

«Так она умеет читать, а может, и писать!» — снова с удивлением подумал Шефту.

— Видишь, я хорошо защищен, — сказал он вслух.

— Возможно. — Она подняла на него свои живые, скептические глаза.

— Ты не веришь в магию?

— Я мало во что верю, — небрежно ответила она. — Но я рада, что не знаю, как и когда умру.

— В какой день ты родилась?

— Не знаю ни я, ни кто-либо другой. Может, я и вовсе не родилась, а я — отродье хефтов, как говаривал Заша!

— Заша?

Она рассмеялась.

— Человек, которого я когда-то знала. Глупец. Он был уверен, что у меня дурной глаз.

— Хай! И впрямь глупец! Как может зло исходить от чего-то столь прекрасного? Синий — цвет неба, лотоса, бирюзы. Все это — благо.

Она слегка покраснела; очевидно, комплименты были для нее в новинку.

— Ты очень доверчив для столь короткого знакомства, — сухо сказала она.

— В твоем случае у меня есть веские причины, — заверил он ее, улыбаясь, чтобы скрыть любой возможный потаенный смысл этих слов. — Но ты, кажется, мне не доверяешь. Ты даже не назвала своего имени.

— Меня зовут Мара.

— Мара! «Истина Ра». Видишь? Кто может не доверять той, у кого такое имя?

Она рассмеялась, запрокинув голову и щурясь на Ра, бога солнца, чья золотая ладья уже плыла далеко на запад, к Ливии и Стране Тьмы. Шефту воспользовался моментом, чтобы пристально изучить ее профиль. «Лицо уличного сорванца», — подумал он, наблюдая за ней на рыночной площади. Да, так и было. Ее щеки были впалыми и осунувшимися от многолетнего голода; подбородок — упрямым, а в изгибе губ застыла насмешка, словно они хорошо научились лгать. Это было лицо скептика, умного и беспринципного. Но в нем была и какая-то неуловимая тоска, которая завораживала Шефту.

Он поймал себя на мысли, что ему жаль, что эта Мара, эта бродяжка, эта беглянка, так скоро исчезнет из его жизни. В следующее мгновение он нетерпеливо отвернулся от нее, удивляясь, не сошел ли он с ума. В жизни, которую он избрал для себя как сподвижник царя, не было места для ясноглазых дев. Да и в той жизни, для которой он был рожден, — жизни вельможи Шефту, сына покойного богатого аристократа Менкау, — не было места для простой рабыни, разве что гладить его белоснежные шенти.

И, несмотря на амулет на запястье, он сомневался, что любая из этих жизней позволит ему долго обманывать крокодилов, которые были его судьбой. В эти дни он ходил со смертью под руку.

Нахмурившись, он снова погрузился в нерешенную проблему поиска гонца к царю. Задача была непростой. После разоблачения и скорой расправы над старым дворцовым слугой, услугами которого он пользовался раньше, бесчисленные шпионы царицы будут с подозрением относиться ко всем, кто подойдет к Тутмосу на расстояние окрика. Никто не будет вне подозрений.

«Кроме, — размышлял он, — кого-то со стороны, неизвестного ни царю, ни царице, а потому, по-видимому, не принадлежащего ни к одной из партий…»

Он закусил губу, играя с этой мыслью. Чужеземец? Идея казалась маловероятной, но он был в отчаянии. Какой же чужеземец? Он вдруг подумал о ханаанской принцессе. Возможно, но вряд ли. Он ничего о ней не знал, кроме того, что Тутмос, который и не помышлял на ней жениться, окажет ей ледяной прием. Такой холодный прием вряд ли пробудит в ней беззаветную преданность царю! Она может даже озлобиться и обрушить все тщательно выстроенные планы его сторонников. «Нет, — подумал Шефту, — не ханаанская принцесса».

— Твои мысли тебе не по душе, друг Шефту?

Он быстро обернулся. Мара наблюдала за ним, и он тотчас понял, что ни малейшее изменение в выражении его лица не ускользнуло от нее. Не дура эта девушка.

Он улыбнулся и непринужденно заговорил о плавании, о том, где они причалят на ночь, о чудесах, которые им предстоит увидеть завтра. Но в глубине его сознания начала обретать форму идея — столь поразительная, что он даже не стал ее сейчас обдумывать. На это будет время, когда он останется один и сможет все ясно взвесить, проверить и испытать, убедиться, что это не безумие.

* * *

Семь дней «Серебряный Жук» пробивался на юг, его паруса раздувал ветер с Великой Зелени — Средиземного моря. По обе стороны от его плавно покачивающегося носа длинная земля Египта разворачивалась, словно свиток, открывая поля и болота, обнесенные глинобитными стенами деревни, рыбаков, тянущих сети. Часто с берега доносилось высокое пение жрецов, когда процессия входила в какой-нибудь расписной храм; тихое шипение воды смешивалось с редким криком коршуна высоко в небе. Зеленые щурки мелькали над еще более зелеными лугами, крестьяне трудились у скрипучих водоподъемных колес, а маленькие мальчишки с криками бежали по берегам. И всегда было это ощущение скользящего движения, песня ветра в снастях, яркий, чистый воздух.

Мара мечтала, чтобы это плавание не кончалось никогда. Каждое утро она просыпалась, заново ощущая чудо своей свободы; каждую ночь, лежа в лунном свете, она гадала, какая новая жизнь ждет ее в Фивах. А между тем — вдоволь еды, вкусной еды, и долгие, ленивые часы в обществе юноши, которого она знала лишь по имени Шефту.

Они почти не расставались, да и как на тесном корабле избежишь друг друга, даже если захочешь. Они прогуливались по выдраенной палубе, наблюдали за работой команды или возлежали бок о бок на груде шкур, каждый погруженный в свои мысли. О чем думал Шефту, Мара отдала бы многое, чтобы узнать. Он то и дело погружался в себя, становился почти отрешенным; порой она ловила на себе его взгляд, выражения которого никак не могла понять. Но он с легкостью, которая одновременно и злила, и забавляла ее, уклонялся от самых ее хитрых вопросов.

Вскоре она отмахнулась от своего любопытства. Какая разница? Ей нравилось его общество, нравилось стоять рядом с ним у планширя и слушать его предания о древних, пока над головой хлопали паруса, а сверкающая вода бросала золотые блики на его смуглое лицо. А когда он хотел побыть один, она всегда могла развлечь себя иначе.

Например, было интересно наблюдать за капитаном. За свои семнадцать лет Мара повидала немало речников, но такого нервного — никогда. Когда они с Шефту были вместе, он всегда маячил где-то на заднем плане, бесцельно слоняясь или изображая поглощенность какими-то неубедительными делами, которые неизменно приводили его туда, откуда было удобно наблюдать за пассажирами. Она гадала, не боится ли он, что они сговорятся и уплывут на берег с частью его драгоценного груза. Странно было и то, что он, казалось, все время искал случая застать Шефту одного, но всякий раз, когда такая возможность представлялась, робел, словно не решаясь ею воспользоваться.

Однажды днем, к удивлению Мары, он сам отыскал ее. Она сидела одна, немного надувшись, в тени, которую отбрасывала каюта на миделе. До Абидоса оставалось всего два дня, а Шефту решил провести утро в одинокой задумчивости у кормовых весел. Когда Неконх подошел к ней осведомиться о ее здоровье, она ответила почти раздраженно.

— Все в порядке, полагаю.

— Но настроения, кажется, нет? Где твой вечный спутник?

— Тс-с! Не до него сегодня! Он хмурится, капитан. Интересно, о чем.

— Да, мне тоже интересно! — так пылко проворчал Неконх, что она удивилась. Он помедлил, оглядывая членов команды, работавших то тут, то там, затем мотнул головой в сторону каюты. — Может, испытаю твое умение в шашках. У меня там где-то есть доска и фишки.

— Как вам будет угодно. — Недоумевая, Мара последовала за ним в каюту, тусклую и прохладную после слепящего солнца на палубе. — Вы хорошо знакомы с Шефту, капитан? Я думала, он для вас такой же чужак, как и я.

— Да, так и есть, так и есть! — поспешно ответил Неконх — слишком поспешно, подумала она. — Ну, какие берешь, девчонка, красные или черные?

Он поставил игру на стол — это был узкий деревянный ящик на изящных ножках, с расчерченной на квадраты верхней доской и выдвижным ящичком для фишек. Мара как раз расставляла красные фишки на своей стороне доски, когда капитан снова заговорил, на этот раз ворчливо:

— По правде говоря, это ты меня беспокоишь, крошка! Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, связываясь со случайным знакомым на речном судне. Он может оказаться проходимцем.

Мара с удивлением подняла глаза.

— Проходимцы в моей жизни не новость, капитан. Но я не вижу причин считать Шефту таковым.

— Не видишь, клянусь всеми богами! Ну-ка, что ты о нем знаешь?

— Ничего, — признала она, — кроме того, что он хочет, чтобы я знала. Но ведь и он обо мне ничего не знает.

— Да, это правда! Как и я, впрочем. Может, это его мне стоит предостерегать! — Неконх раздраженно передвинул фишку на следующий квадрат и откинулся назад, хмуро глядя на залитую солнцем палубу.

«Ну вот, теперь я его обидела, — с усмешкой подумала она. — Но, великий Амон! Он ведет себя так, словно я какая-то тепличная девица, никогда не покидавшая отцовского двора!»

Она машинально сделала ответный ход, гадая, какую еще игру он ведет. Давненько никто не беспокоился о ее благополучии. То, что это делает дородный речник, показалось ей в высшей степени любопытным — настолько любопытным, что она и не подумала ему верить. Собирается ли он сказать то, что у него на уме?

— Ваш ход, капитан, — пробормотала она.

Но он лишь молча передвинул еще одну фишку. Некоторое время игра шла в тишине, но дурное настроение Неконха улетучилось, как только они оба увлеклись. Он играл без выдумки, но хорошо и досконально знал все приемы. Мара, за свою рабскую жизнь почти не имевшая дела с играми, была вынуждена напрягать весь свой ум, чтобы отражать его ходы и одновременно пробиваться на другую сторону доски. В конце концов, проявив недюжинную дерзость, она заманила три его последние фишки в ловушку, сбила их все и провела свою единственную фишку в «царское» поле.

Она откинулась назад и рассмеялась, когда брови Неконха взлетели вверх.

— Клянусь всем святым! — взорвался он. — И как это ты меня провела?

— Провела? Я не хитрила! Как вы могли подумать обо мне так дурно?

— Мог и думаю! Эх, крошка, тебе бы в военачальники! — Неконх усмехнулся, сгребая фишки в ящик. — А может, я просто старею.

— Вовсе нет, друг капитан, — раздался за их спинами сухой голос. — Эта девица — опасный противник. Она играет, чтобы победить.

Они резко обернулись. В дверях, удобно скрестив руки, стоял Шефту.

— Да… ну, а кто не играет? — пробормотал Неконх. Он принялся убирать игру. Мара поднялась, и сама готовая к обороне, хоть и не могла бы сказать почему.

— Давно ты здесь стоишь? — потребовала она ответа.

— Достаточно долго, — сказал Шефту, — чтобы сделать несколько интересных наблюдений.

— Вот как! Полагаю, у меня теперь не осталось секретов.

— О, ни одного.

Он с усмешкой посмотрел на нее сверху вниз. Вопреки себе она почувствовала непреодолимое любопытство — в котором ни за что бы не призналась, — что же это были за наблюдения. Проскользнув мимо него из каюты, она пересекла палубу и подошла к левому борту. Солнце, опускаясь в Ливию, воспламенило и реку, и небо, но она думала не об этом, а о том, что он последовал за ней и теперь тоже опирается на планширь.

— Ра сегодня умирает в огне, — заметила она. — Красивое небо.

— Да, красивое.

Его тон закрыл эту тему. Она поспешно нащупала другую.

— Клянусь, трудно поверить, что еще один день кончается. Всего два дня, и мы причалим в Абидосе. Разве не удивительно, как…

— Да-да, удивительно. Ну же, я убедился, что мое мнение тебе совершенно безразлично. А теперь давай, спроси меня, о чем я там говорил.

Она обернулась и увидела, что его лицо светится от смеха.

— Демон тебя побери! Зачем ты меня мучаешь? Что тебе от меня нужно?

— Я еще не решил, — невозмутимо ответил он.

— О, не решил? Неужели? Клянусь Сетом и всеми его демонами, ну и хладнокровный же ты! Бьюсь об заклад, капитан был прав — он сказал, что ты проходимец!

Наступила короткая тишина.

— А вот это интересно, — заметил Шефту. Он все еще улыбался, но глаза его вдруг стали опасными. — И что еще сказал капитан?

«Эх, придержи-ка язык, девочка моя! — подумала Мара. — Тут что-то такое, о чем ты не знаешь…»

— Что еще? — подтолкнул ее Шефту.

— Да… больше ничего.

Он ждал. Его улыбка застыла, став такой неумолимой, что она ощутила дрожь страха. Почему он так допытывается? Может, лучше выложить все как есть.

— Капитан лишь предостерег меня насчет случайных молодых людей на речных судах. Кроме того, что он суетился, как наседка над единственным цыпленком, разве в этом есть что-то поразительное?

Он еще мгновение сверлил ее этим холодным взглядом, затем медленно расслабился, оперевшись локтем о поручень.

— Нет, я не поражен, мне лишь интересно мнение капитана. Так он сказал, что я проходимец?

— Он сказал, что ты, может быть, и есть проходимец.

— Что ж, может, и так. Или и того хуже.

Он, казалось, развеселился, и к Маре тотчас вернулась уверенность в себе, а вместе с ней и привычная дерзость.

— Еще бы! У тебя полно тайн, это уж точно. Ну что ж, да будет так. Храни свои тайны, если хочешь. Я все равно со временем тебя раскушу.

— Ты уверена, что это мудро? — лениво протянул он.

— А это важно? Я уверена, что попробую.

Она отвернулась, но он вдруг протянул руку и развернул ее к себе.

— Ты в этом уверена, моя… — Он осекся, его взгляд скользнул по ее вскинутому лицу. Он коротко рассмеялся и нарочно сжал руки. — Клянусь всеми богами! Я бы лучше поцеловал тебя, чем угрожал. Интересно, не будет ли это лучшим средством?

— Хай! Самонадеянный болван! Ты не сделаешь ни того, ни другого! Пусти меня!

Она яростно задергалась, но он лишь рассмеялся и продолжал крепко ее держать. Затем его улыбка угасла.

— Слушай сюда, моя милая госпожа-оборванка! — сказал он. — Ты слишком любопытна себе во вред. Веди себя прилично и не лезь в мои дела.

Он отпустил ее так внезапно, что она едва не упала на поручень, повернулся и зашагал прочь по палубе.

На мгновение потеряв дар речи от ярости, Мара бросилась в другую сторону. Госпожа-оборванка! Ах он, сын семи крокодилов! Проходимец, негодяй! Она ему за это отомстит! Она бросилась на груду шкур, служившую ей постелью, и уставилась в пустоту. Неужели она совсем потеряла голову? Как ему удалось поддразнить ее, напугать, заигрывать с ней и тут же отшить — и все это за какие-то пять минут? Она всегда умела щелкнуть пальцами перед носом у любого мужчины! Но этот…

Да, этот был другим.

Она нахмурилась, против воли вспоминая силу его рук. И почему, скажите на милость, он ее не поцеловал? Неужели она так отвратительна? Так дурна собой? Так сварлива? Демон его побери!

Час спустя она все еще лежала там, угрюмо наблюдая, как высокий черный нос «Серебряного Жука» чертит круги на фоне луны. Госпожа-оборванка! Хорошо, пусть так. Завтра, клянусь Амоном, она отомстит. Она будет обходиться с ним с такой улыбчивой холодностью, которую он не сможет пробить, как бы ни старался. Она будет веселой — да, очаровательной, — но, о, какой отстраненной! Это было не только мудро, но и сулило месть; если она не будет осторожна, он выведает у нее настоящую тайну!

Она задумчиво похлопала по маленькому скарабею царицы. Какими холодными были его глаза, когда он расспрашивал ее о Неконхе! Словно он мог швырнуть девчонку крокодилам, не моргнув и глазом. Насколько она знала, он и впрямь мог. И кто бы узнал или обеспокоился, вздумай он так поступить?

Капитан был прав, предостерегая ее насчет Шефту. Он был опасным человеком.