Пять минут спустя две сирийки в пестрых одеждах вышли из покоев принцессы Инанни и направились к лестнице. В конце коридора звякнул меч стражника, когда он выпрямился.

— Стойте! Кто это?

Две головы в шалях вопросительно повернулись к нему, послышалось невнятное, шипящее бормотание на вавилонском, пожатие плечами. Он помедлил, но затем снова прислонился к двери.

— Эх, неважно, идите, идите…

Сирийки проследовали к лестнице и исчезли.

Несколько минут спустя одна из них вернулась одна, тихо вошла в комнату и задвинула за собой засов. В тот же миг Мара шла рядом с Шерими-ткачихой через Главные ворота дворцовых земель, неся на голове корзину с льняной основой и вторя небрежному «доброй ночи» сирийки, обращенному к часовому.

— Клянусь моим Ка, Шерими, — удивленно заметил он. — Что-то ты припозднилась, а? Все Фивы давно уже спят… Кто это с тобой?

— Всего лишь новая ученица, — ответила Шерими. — Мне нужно спешить, стражник, мой сын болен, а работа и так слишком надолго задержала меня.

— Да пошлет ему Звездная покой, — рассеянно зевнул стражник. — Доброй ночи.

Скрывшись за изгибом стены, Мара молча сжала руку женщины в знак благодарности, затем сбросила тяжелые одежды и сунула их в корзину. Шерими забрала их и пошла своей дорогой, а Мара, чувствуя себя легкой, как ветер, в своем тонком египетском платье, устремилась к мастерской ювелира, пересекла улицу к темному входу — и угодила прямо в объятия Неконха.

— Хай! — прорычал он, схватив ее так, словно не собирался отпускать никогда. — Так я поймал тебя наконец, моя пташка на лету, и на этот раз, бьюсь об заклад, ты не ускользнешь…

Мара зажала ему рот ладонью.

— Неконх, ты-то мне и нужен. О, Амон, как я рада тебя видеть! Быстрее, быстрее, к реке, нам нужно найти лодку, они собираются напасть на таверну. Живее, говорю тебе!

— Что они собираются? Кто…

Неконх уже бежал рядом с ней, хоть и протестовал, но крепко держал ее за руку. Как можно быстрее Мара объясняла, увлекая его за собой по темным улицам.

— Я не знаю, когда они выступили, и выступили ли вообще, но есть шанс, что мы доберемся первыми. Им нужно было собрать солдат, отдать приказы… Да пожрет тебя Пожиратель, ты поспешишь? Перестань упираться!

— Я намерен стоять на месте, — прямо сказал Неконх и остановился. — Дай-ка я в этом разберусь. Нет, перестань меня дергать, это тебе не поможет. А теперь скажи, почему я должен верить хоть слову из этой дикой сказки, когда не прошло и часа…

— Тс-с! Я знаю, что обманула тебя, Неконх, я должна была, ты бы не стал слушать, если бы я попыталась… Именем Амона, пошла бы я вообще в таверну, если бы не хотела их предупредить? Ты ведь знаешь, как они ко мне теперь относятся! Если не поспешишь, то именно ты их предашь, ты убьешь их одного за другим!

— Да будет так, тише, тише! Не нужно на меня кричать. — Неконх уже двигался, шаря взглядом по берегу реки, пока они сбегали по последнему склону. — Заметь, я не говорю, что верю тебе, но я не стану рисковать… Только без фокусов, Голубоглазая! Ты больше не скроешься у меня из виду до самого Крита, поняла? Клянусь Амоном, я, кажется, привяжу тебя канатом, чтобы наверняка… Вот лодка. Мы ее сейчас одолжим, а разрешения спросим как-нибудь потом…

— Неконх! Слушай!

Оба замерли, уже забираясь в лодку. Где-то в темном лабиринте улиц послышался ритмичный топот, зычная команда, лязг оружия.

— Они идут! — выдохнула Мара. — Живее, живее, теперь ты мне веришь?

В ответ Неконх втолкнул ее в лодку, ввалился следом и оттолкнулся с такой яростной силой, что, казалось, они пересекли половину Нила. Мрачный и молчаливый, он сосредоточил все свое внимание на том, чтобы лодка неслась с такой скоростью, которой Мара изумилась бы в любое другое время, но не сейчас. Сейчас, как бы быстро они ни плыли, лодка, казалось, ползла. Ее взгляд был испуганно прикован к удаляющемуся берегу.

— Вон они! — крикнула она. — Я их вижу, Неконх. Они возьмут ту паромную баржу, бьюсь об заклад, это единственное судно, достаточно большое, чтобы вместить их всех. О, торопись, торопись…

Баржа была уже далеко за серединой реки, когда их лодчонка стукнулась о причал на восточном берегу. Неконх вмиг привязал причальный канат и вскарабкался по мокрой лестнице, увлекая Мару за собой. Вместе они ринулись в мрачные переулки прибрежного района.

— Ты должен им сказать, Неконх, я не смею войти… — задыхаясь, говорила Мара на бегу. — Они тебе поверят…

— А ты где будешь? — рявкнул он. — Если я снова позволю тебе ускользнуть…

— О, да какое я теперь имею значение? Включи голову, капитан! Если я доживу до Крита, это будет больше, чем я вообще смею надеяться…

Неконх распахнул калитку, и они остановились, тяжело дыша.

— Я подожду, — выдохнула Мара. — Клянусь, подожду. Вон там, в углу.

Неконх наконец отпустил ее руку и бросился к двери.

Спотыкаясь, Мара добралась до самого дальнего, самого темного угла двора и сжалась там, пытаясь отдышаться и прислушиваясь к лязгу оружия на улицах. Она услышала его, слишком скоро. Но прежде она услышала голос Неконха в таверне, за которым последовала суматоха, затем звук распахнувшейся задней двери и тихие, поспешные шаги, разбегающиеся во все стороны. Они все еще торопливо прокрадывались мимо нее по ту сторону дворовой стены, когда тяжелые, дерзкие шаги загрохотали по улице.

«Ничто меня здесь не держит, — подумала Мара, вжимаясь в стену. — Я могла бы взобраться по этим лианам, перелезть через стену и скрыться…»

Но она не двигалась. Она сказала Неконху, что будет ждать, и хоть раз — хоть раз в жизни — она собиралась сдержать слово.

Теперь она слышала лязг мечей и тяжелое дыхание, видела оранжевый отсвет факелов над стеной, на зданиях через улицу.

«Неконх, иди! Неконх, иди! — думала она. — Торопись…»

И вот наконец он появился в дверях, маня ее. Она вылетела из своего угла — и в тот же миг в калитку ворвались первые солдаты.

— Именем царицы! — проревел хриплый голос.

Мара отпрянула назад; Неконх исчез, и налетчики хлынули во двор.

Боги Египта! Они повсюду, думала Мара, вжимаясь в лианы. Роятся во дворе, как злые пчелы, врываются в таверну и проносятся сквозь нее, крича, ругаясь и, судя по звуку, разбивая всю посуду, что была у Мифтахьи. Некоторые выбежали сзади, она слышала, как они рыщут по переулкам, перекликаясь друг с другом, рыча от ярости, что во второй раз за ночь их добыча ускользнула.

Мара поймала себя на том, что беззвучно смеется, в диком возбуждении цепляясь за лианы. «Они все ушли! — ликовала она. — Вы, сыны крокодилов, они все выскользнули из ваших когтей, все до единого!»

Тут ей в лицо ударил свет.

— Кто это? — крикнул голос. — Тс-с! Я нашел одного, по крайней мере. Выходи оттуда! — Грубая рука выволокла ее наружу. — Смотри-ка, это девица!

— Девица? — эхом отозвался другой голос, который она знала.

Она обернулась и встретилась лицом к лицу с Чадзаром-ливийцем.

— Клянусь Священными Рогами Хатхор! — взорвался он. — Какой хефт вынес тебя из дворца? Со стражником у двери и предупрежденным каждым часовым…

Мара выпустила сдерживаемый смех; он прозвенел чисто, насмешливо и торжествующе по двору и пустой таверне.

— Дочь сорока демонов! — выплюнул ливиец, хватаясь за кнут. — Я научу тебя надо мной смеяться…

По давней привычке Мара вскинула руку, закрывая лицо, и полуприсела. Первый дикий, знакомый укус кнута погасил ее смех. Когда она задохнулась от второго, и третьего, и четвертого удара, она поняла, что ее тридцать коротких дней свободы подошли к концу.

* * *

Когда Мара вошла в большую приемную залу Золотого Дома, усталая, избитая, с туго связанными за спиной руками, комната показалась ей совсем не той, в которую она входила в утро приема Инанни у царицы. Теперь вместо придворных в зале группами стояли солдаты, и на каждой стене пылали факелы, бросая пляшущие, ослепительные отблески на помост и электрумовый трон, высокий и пустой, ждавший свою владычицу. Не кроткая Инанни, а Чадзар стоял рядом с Марой с кнутом в руке, и никакой вельможа Шефту не развалился с обманчивой ленью на заднем плане, готовый бросить ей ободряющий взгляд, придумать выход.

Вместо этого был Зодчий Сенмут, спешно поднятый с постели и вполголоса говоривший со своим братом Нахерехом, и выхода не было.

На изможденном лице вельможи Сенмута было яростное ликование; он то и дело оглядывался на дверь, ведущую в личные покои царицы.

— Я велел передать, что вызов срочный, — услышала Мара его бормотание. — И нам лучше подождать, она захочет вести допрос сама. Амон! Какая удача! Теперь, возможно, то проклятое дело с гвардией забудется. В последние дни Ее Сиятельство была со мной остра на язык, должен признаться. Ты говоришь, эта рабыня — твоя единственная добыча?

— Да, но и ее одной достаточно, если она скажет правду.

Сенмут взглянул на Мару, и его щеки избороздила слабая, презрительная улыбка.

— Есть способы это обеспечить.

Мара слышала его как будто издалека. Все это казалось не совсем реальным; беды обрушились таким смертоносным дождем, что она чувствовала себя оглушенной. Казалось, ночь длится вечно, словно хаотичный сон. Лишь свежие рубцы на плечах были до боли реальны; они пульсировали, не переставая, каждая полоса отдельно, словно перекрещенные полосы огня.

«Я стала слишком нежной, — подумала она, — или же рука этого ливийца тяжелее, чем была у Заши…»

Среди тех, кто стоял ближе к внутренней двери, произошло внезапное движение.

— Ну, сейчас посмотрим! — с удовлетворением выдохнул Сенмут. Он быстро пересек комнату; солдаты вжались в стены, а ливиец толкнул Мару так, что она растянулась на полу, не в силах удержаться из-за связанных запястий. Вся свита упала на колени, когда дверь распахнулась.

— Узрите, — произнес церемониймейстер. — Величие Черной Земли, Гор из Золота, Незыблемая в Царствованиях, Великолепная в Диадемах, Правительница Верхнего и Нижнего Египта…

— Довольно! — прозвенел высокий, металлический голос Хатшепсут, сопровождаемый шепотом ее сандалий по полу. — Мне нет дела до церемоний посреди ночи. Вельможа Сенмут, что, молю, столь важно, чтобы меня будили в такой час?.. Убери эту проклятую подушку! Она мне не нравится.

Мара лежала, напряженно затихнув, остро все ощущая. Теперь все было реальным — слишком реальным. Ее плечи горели свежей болью от резкого падения, а от вкрадчивых интонаций Зодчего ее тошнило от ужаса.

— Ваше Сиятельство едва ли пожалеет о потере сна, когда услышит мои новости. Я этой ночью — с некоторой помощью моего уважаемого брата вельможи Нахереха — нанес смертельный удар заговору против трона и особы Вашего Незыблемого Величества. Тому самому заговору, который, как мы давно подозревали, готовился под тайным руководством вашего родича, Самозванца…

— Меньше слов, вельможа Сенмут! Ты говоришь, что поймал предводителей? Я их не вижу.

— Величество, эта жалкая рабыня, что вы видите перед собой…

— Она и есть предводитель? Ты просишь меня, — язвительно произнесла царица, — поверить в эту сказку?

— Сияющая, моя сказка еще не рассказана! — возразил Сенмут. — Когда вы увидите лицо этой девки… Поднимите ее, ну!

Мара почувствовала грубую хватку ливийца; в следующее мгновение она уже стояла на коленях, глядя прямо в блестящие темные глаза Хатшепсут. Лицо царицы было так же прекрасно, как и прежде, — возможно, даже прекраснее, ибо на этот раз его женственность не была осмеяна привязной церемониальной бородой и массивной строгостью двойной короны. Ее волосы, лишь стянутые узким золотым обручем с царской коброй, свободно падали на плечи; и на ней был летящий халат вместо государственных одеяний.

— Голубые глаза, — заметила она. — Где я видела эту девушку раньше?

— Дочь Солнца, она переводчица ханаанки и одна из наших собственных шпионок.

— Клянусь моим отцом, богом! — воскликнула царица, наклоняясь вперед. — Она осмелилась нас обмануть?

— Именно так, Ваше Сиятельство. И если вы позволите мне продолжить мой рассказ…

Царица откинулась назад, все еще глядя на Мару.

— Продолжай, — приказала она.

И так был рассказан рассказ, со всем красноречием и тонким подчеркиванием собственной смекалки, в чем вельможа Сенмут стал мастером за долгие годы ухаживаний за своей царицей. Мара слушала с растущим изумлением, едва узнавая события, которые знала так хорошо. Нахерех едва упоминался; солдаты и Сахуре были отброшены с пожатием плеч. Стало ясно, что один лишь вельможа Сенмут, вдохновленный своей чистой и пожизненной преданностью Сияющей, разгадал всю загадку в мгновение гениального озарения, провел налет в одиночку и не желал в награду ничего, кроме улыбки фараона… Да, и фараон начинал улыбаться.

«Властитель змей! — подумала Мара, почти с благоговением. — Именно этот лукавый, убедительный язык годами искажал все доклады, придавая им форму того, что Хатшепсут хотела слышать, — гимна ее собственной славе. Именно эти плавно жестикулирующие руки, так же как и тонкие, унизанные перстнями руки, покоящиеся на подлокотниках трона, вершили судьбу Египта и его беспомощных тысяч. Черная Земля могла погибнуть от налогов или меча врага, лишь бы эти двое достигли своих целей».

«Узри, то, чего боялись люди, теперь существует… — подумала Мара. — Старое пророчество Неферроху обретало форму в ее сознании. — Враги на Востоке, и азиаты спускаются в Египет, и ни один защитник не слышит. Земля уменьшилась, ее правители умножились… Мало зерна, велика мера зерна, и все же ее нужно отмерять с избытком».

— Ты, рабыня! — Голос царицы прорезал ее мысли. — Можешь обратиться к моему величеству. Ты слышала обвинения, выдвинутые против тебя Его Превосходительством?

— Да, Сияющая, — прошептала Мара.

— Ты их отрицаешь?

— Нет, я не… отрицаю их.

«Что я говорю? — в панике подумала она. — Я должна их отрицать, как-то…»

— Ты использовала свое положение переводчицы, чтобы вести частные беседы с моим сводным братом, Самозванцем, ты носила от него послания черни в этой таверне, которых он называет своими последователями, и ты осознавала, делая это, что помогаешь заговору против моего священного величества и трона Египта?

— Нет, нет, я не знала! Я не знала, что делала. Я была околдована! Ваше Величество, это было как во сне, я знала лишь, что должна идти в таверну, но я даже не понимала слов, которые там говорила! Я двигалась, словно под чарами, клянусь, это было так! Его Высочество ваш брат околдовал меня…

— Ложь! — презрительно прервал Нахерех. — Никто не сможет околдовать эту деву, она сама наполовину хефт! Она знала, что делала.

— В этом я не сомневаюсь, — сказала Хатшепсут. — Ну же, девушка, этот лепет тебе ничего не даст. Ты носила послания и помогала в измене против меня. Однако, возможно, я пощажу твою жизнь, если ты сейчас окажешься полезной. Назови мне предводителя заговора.

Момент настал. Губы Мары разжались, и ее сердце внезапно заколотилось о ребра.

— Я не знаю его, Величество, — прошептала она.

— Ты не знаешь его? — Царица, казалось, не могла поверить в то, что услышала. Затем ее глаза сузились от ярости. — Ты смеешь мне перечить? Отвечай немедленно, пока я не велела разрезать тебе язык! Кто предводитель?

— Я не знаю его.

Наступила недоверчивая тишина. Затем вельможа Сенмут резко произнес:

— Возможно, Ваше Величество, она забыла. Ты, ливиец! Освежи ей память!

Чадзар вскочил с колен и с готовностью пустил в ход свой кнут. Один, два, три удара огнем обожгли спину Мары, уже исполосованную рубцами.

— Кто предводитель? — повторила Хатшепсут.

С трудом пытаясь отдышаться, Мара сказала:

— Говорю вам, я его не знаю.

— Проклятье! Ты привела ко мне дочь самого Сета, Сенмут! — выдохнула царица, побледнев. — Допроси эту рабыню, я с ней больше не заговорю.

— Слышу и повинуюсь, Ваше Сиятельство. — Морщины улыбки глубоко врезались в лицо Зодчего, когда он покинул свое место у трона и приблизился к Маре.

— Советую тебе, — отчеканил он, — отвечать, пока ты в состоянии. Кто этот предводитель?

— Я не знаю его.

— Удвой удары, ливиец.

Снова в комнате раздался свист кнута — четыре раза, пять, шесть. Сквозь пелену боли Мара снова услышала безжалостный голос.

— Кто он?

Медленно, но упрямо Мара покачала головой. Она услышала, как Чадзар ругается на нее себе под нос, как Зодчий отчеканил:

— Удвой удары снова.

Мара ахнула в знак протеста, а затем от агонии, когда кнут прорвал лен ее платья и вскрыл кожу под ним. Она почувствовала, как лен рвется на ее спине, услышала свист следующего удара и попыталась приготовиться к нему. Но кнут теперь был живым огнем, и каждый удар пронзал ее плоть. Она не могла приготовиться. Она могла лишь беспомощно давиться рвотой, пытаться увернуться от безжалостного кнута, и ей становилось все хуже, все головокружительнее.

— Постойте! — вскричала Хатшепсут. — Отзови свою ливийскую обезьяну, Нахерех, он убьет девчонку, а мы так ничего и не узнаем. Ты, рабыня! Поднимись на колени и слушай меня. Ты слышишь, что я говорю?

Комната кружилась, и голос, казалось, тоже кружился; но через мгновение сквозь мутную тьму проступили пятна света, сфокусировались и превратились в факелы. Мара почувствовала, как ее подняли на колени; Сенмут нетерпеливо повторял вопрос царицы.

— Ты слышишь Ее Величество?

Мара кивнула, ее тошнило от запаха крови и ее привкуса на губах, когда она пыталась их смочить.

— Тогда слушай внимательно, — приказала Хатшепсут. — Я избавлю тебя от дальнейшего наказания за твое преступление, если ты ответишь на вопрос. Более того, я освобожу тебя от рабства и дам тебе пятьдесят золотых дебенов и серебряную цепь. Подумай! Всего лишь слово или два, и ты выйдешь из этой комнаты свободной девицей, с золотом за поясом и всей жизнью впереди.

«Золото и свобода, — смутно подумала Мара. — Когда-то я хотела этого больше всего на свете».

— Величество, — снова прошептала она, — я не знаю предводителя.

Холодный голос Нахереха нарушил тяжелую тишину, что последовала за этим.

— Ваше Сиятельство, едва ли возможно, что она говорит правду. Доносчик, которого я нашел и допросил, рассказал о некоем писце, который меня очень заинтересовал. Говорят, только он знает предводителя. Я не верил этому, но… если я могу задать вопрос…

— Задавай! — рявкнула Хатшепсут.

Нахерех повернулся к Маре.

— Отвечай мне, Нахалка, или я позову ливийца. Ты знаешь этого Сашая?

— Да, я его знаю.

— Кто он тогда?

— Сашай. Это единственное имя, которое я знаю.

— Лгунья! Ты его хорошо знаешь, очень хорошо, по словам того жонглера. Разве не он предупредил тебя, когда его собственные последователи хотели тебя убить? Да! И разве не ради него ты рисковала своей шеей?

— Ради него и других.

— Каких других?

Мара мгновение молчала. Затем сказала:

— Таких… как я.

— И кто же так ничтожен, как ты, молю? Что за лепет?

«Ты бы не понял, — подумала Мара, — даже если бы я тебе сказала. Ты не знаешь тех других. Но я их знаю, Сын Сета! Неконх, и Ашор, и Мифтахия, и Нефер, и жрецы храма, и рыбаки на Ниле, и золотых дел мастера, и плотники, и гончары, и каменотесы, идущие домой с работы в Городе Мертвых, и их друзья, и их родня, — вот кто эти другие».

Теперь она поняла историю Инанни. Они были ее друзьями и родней, единственными, кто у нее был. Они были Египтом. «Я делаю это не для царя, — с удивлением подумала она. — Я делаю это для Египта».

— Все еще молчит! — яростно прошипел Нахерех. — Клянусь Амоном, эти мятежники — безумцы, все до единого! Чадзар, выходи снова…

«О, Амон, я не выдержу еще одной порки сейчас! — подумала Мара. — Еще нет, мне нужно время, немного времени…»

— Подождите! — задыхаясь, выкрикнула она. — Я скажу вам… кое-что… все, что знаю. Я слышала, как они говорили, что он не писец, этот Сашай, а скульптор, один из тех, кто работал над великим храмом под скалой. Но я не знаю его имени, клянусь!

— Если это так, я легко его найду! — вставил вельможа Сенмут. Он подошел к Маре ближе. — Опиши его!

— Он… невысокий, чуть выше меня ростом, с широкими плечами и таким животом, что и двух поясов не хватит. Он носит… завитой парик и у него шрам на подбородке.

Сенмут медленно выпрямился, его веки опустились в недоверии.

— Я не припоминаю такого человека среди моих скульпторов.

— Но я его хорошо знаю, он такой, как я говорю!

Презрительный смех царицы прервал ее протест.

— Думаю, это говорит ее страх перед кнутом, Сенмут, а не ее память! Нет ли способа проверить это, не посылая в Город Мертвых, чтобы поднять с лож всех скульпторов Фив и притащить их сюда?

— Я знаю способ, Ваше Сиятельство, — сказал вельможа Нахерех. Он прошел мимо Мары к главным дверям комнаты и пробормотал что-то солдату, который поспешно вышел. Вернувшись, Нахерех заметил: — Это займет всего мгновение, Ваше Величество. Что до тебя, девчонка, если ты на этот раз не сказала правду, надеюсь, ты примирилась с богами.

«Как он может узнать, так уверенно, так скоро? — подумала Мара. — Он блефует, нет никакого…»

И тут она вспомнила о жонглере.

Она опустилась на пятки и уронила голову, ее израненные, ноющие плечи вспыхнули огнем в знак протеста даже против этого легкого движения. Голова все еще кружилась от боли, когда она услышала, как за ее спиной открылась дверь, звук падения кого-то на колени, а затем холодный голос вельможи Нахереха.

— Вот и наш пробный камень, Ваше Сиятельство. Подойди, жонглер. Фараон желает задать тебе вопрос.

Искривленное, странно грациозное тело проскользнуло мимо уголка глаза Мары, голос царицы прозвенел в ее ушах.

— Можешь говорить с моим величеством, жонглер. Я хочу услышать правду хоть раз! Человек по имени Сашай — невысокий, полный, с завитым париком и шрамом на подбородке?

— Сашай? — эхом отозвался Сахуре, и ноющая плоть Мары дрогнула от веселья в его тоне. — Ваше Вечное Сиятельство, я бы едва ли описал его так, ибо он высок и силен, как ствол дерева, и без видимых изъянов. Молодой человек, он, несколько некрасив лицом, хотя эта растрепанная лилия здесь находила его достаточно привлекательным, осмелюсь сказать…

— Амон, избавь меня от этой негодной рабыни! — выдохнула царица, почти преображенная яростью. — Она только и делала, что лгала, только и делала, что перечила моему величеству! Ты! Ливиец! — Хатшепсут поднялась с трона, и ее голос перешел в визг. — Подойди и научи эту чернь, кому она перечит! Бей, слышишь меня? Бей ее! Бей! Бей!

Чадзар уже повиновался, и его удары становились все тяжелее с каждым криком его разъяренного фараона. Но крики затихали в ушах Мары; она несколько бесконечных мгновений плыла в море огня, а затем медленно погрузилась в море тьмы, где не было боли.