Нуит, Звездная, богиня неба, изогнула свое усыпанное звездами тело над землей Египта и безмятежно взирала на его спящие тысячи. Во дворцах, на виллах и в хижинах они спали, длинноглазые, с амулетами на шеях, каждый жестко подперев голову подставкой из дерева, резной слоновой кости или золота. Моряк спал на своем судне на Ниле, жрец — в своей храмовой келье, нищий — в своем переулке. Аромат лотосов, реки и черной земли поднимался, словно само дыхание ночи, услаждая ноздри Нуит, и спала кошка, и спала водоплавающая птица, и спали мертвые в своих благовониях и пеленах, глубоко в гробнице.

Но спали не все. В Бубастисе, на Севере, по ночи крался вор; в Абидосе три хирурга трудились над стариком, что стонал от боли; а в Фивах двое мужчин спорили напряженным и настойчивым шепотом в переулке.

Глаза Нуит с легким любопытством остановились на этих двоих. Один был молод, одет как писец; другой — дородный речник. Они казались взволнованными и в тревожной спешке; вскоре они покинули свой переулок и двинулись быстро, но с большой осторожностью, по другому, постоянно оглядываясь по сторонам, словно кого-то искали. Нуит заметила, что в этой местности были и другие темные фигуры, разбросанные по переулкам и закоулкам, прячущиеся по двое или по трое, иногда выходящие наружу, тоже ищущие, пока не находили других. Писец обнаружил одну такую группу, с нетерпением присоединился к ней и отдал шепотом приказы, затем поспешил со своим спутником к реке.

У одной из лестниц пристани покачивалась маленькая папирусная лодка, на которую Нуит не сочла нужным обратить внимание, пока писец и речник не опустились в нее и в безмолвной спешке не погребли через Нил. Взгляд Нуит отвлекся; некоторое время она любовалась своим собственным звездным отражением в темном зеркале воды; когда она вспомнила о двух мужчинах, они уже карабкались на противоположный берег и бежали по улицам западных Фив. На углу, в пределах видимости дворцовой стены, у рощи акаций, они остановились, провели короткое совещание, а затем разошлись. Речник растворился в густых тенях под акациями; писец же переулками и закоулками направился в район больших, обнесенных стенами вилл на северо-западе. Теперь он двигался с предельной осторожностью, и становился все более настороженным, чем ближе подходил к некой широкой улице, обсаженной сикоморами, и к поместью благородных размеров, выходившему на нее. Нуит была довольна; сикомор был священным для нее, и его глянцевые листья отражали ее собственную красоту, а также источали тонкий, резкий аромат, самый желанный для ее ноздрей. Из-за сикоморов она благосклонно взирала на поместье, стены которого писец украдкой обходил, и улыбнулась, когда он взобрался на стену по ее лианам, проскользнул через угол большой финиковой рощи и приблизился к огромному, колонному, безмолвному дому, стоявшему в ее центре. Она наблюдала за ним, пока он не достиг внутреннего двора у крыла для слуг и тихо не постучал в дверь. Затем до бархатно-темного уха Нуит донесся слабый крик женщины в Менфе, и, вспомнив о своих обязанностях покровительницы матерей и родов — ибо не была ли она матерью самого великого Осириса? — она обратила свое внимание на другую драму.

— Иренамон! — прошептал Шефту, снова постучав в дверь, на этот раз настойчивее.

Внутри послышалось испуганное шарканье, затем раздался голос старика:

— Кто там в такой час? Постойте, я иду…

Через мгновение дверь приоткрылась на осторожную щель, а затем распахнулась настежь, и перед ним предстал Иренамон, странно съежившийся и хрупкий, без подведенных глаз и пышного парика, лысый, как яйцо.

— Ваше сиятельство! — выдохнул он. — Что…

— Тише! Впусти меня, скорее. — Шефту шагнул в комнату и бесшумно закрыл дверь, пока старик возился, зажигая лампу. — Иренамон, здесь кто-нибудь был сегодня? Тебя не беспокоили?

— Нет, мой господин, никто, кроме того мидианитского торговца, что заходил ранее вечером, предлагая свои вина, как он делает всегда…

— Больше никого? Ты не видел поблизости солдат?

— Солдат? Воистину нет! Что бы солдатам…? — Лампа разгорелась ярче, и Иренамон повернулся, чтобы при ее свете изучить лицо своего господина. — Ваше сиятельство! Случилась беда? Значит ли это, что что-то не так, раз здесь не было солдат?

— Нет, это значит, что все до невероятного гладко — пока что. О, Амон, это значит, я совершил ужасную ошибку, возможно, роковую для девушки, которая даже в этот миг все еще молчит, не знаю, под какой пыткой… Быстрее, Иренамон! Разбуди одного из конюхов. Я хочу, чтобы Эбони и черная кобыла были запряжены в мою колесницу в течение пяти минут и ждали в главном дворе.

Шефту схватил лампу со стола старика и, прикрывая пламя рукой, промчался через крыло для слуг во внутренний сад и вверх по лестнице на второй этаж главного дома. Оказавшись в своей комнате, он сорвал грубые одежды писца и надел тонкие льняные, с самым дорогим ожерельем из самоцветов и золотым платком на голове. К тому времени, как он добрался до главного двора, вороные были запряжены и встряхивали шелковистыми головами.

Выхватив поводья у сонного конюха, Шефту вскочил в колесницу и выдернул кнут из держателя.

— Ваше сиятельство, берегитесь! — дрожащим голосом взмолился Иренамон, вцепившись обеими руками в борт колесницы. — Я боюсь за вас… Могу я знать, куда вы едете?

— Да, и знай также, что я могу никогда не вернуться. Я еду во дворец, старый друг, сунуть голову в петлю. Молись Сияющему, чтобы она не затянулась слишком рано.

Шефту наклонился и сжал руку старика. Затем он щелкнул кнутом, и колесница с грохотом копыт рванулась вперед, вылетела из внушительных ворот и понеслась по Улице Сикоморов ко дворцу.

* * *

В Менфе родился ребенок — крошечный мальчик, что зычно кричал в египетской ночи. Мать уже повязала ему на запястье защитный амулет, а отец спешил сжечь щепотку благовоний для Нуит, Великой Матери, в благодарность за благополучные роды. Когда аромат донесся до ноздрей Звездной, она безмятежно улыбнулась и позволила своим сияющим глазам снова обратиться к Фивам.

Теперь она не могла найти писца; на большой вилле под сикоморами она видела лишь старика в ночных одеждах, одиноко стоявшего у ворот и склонившего лысую голову на руки. Однако далеко внизу, на темной улице, было движение — быстрое и безрассудное, и грохот копыт. Это была колесница, которую на полной скорости гнал молодой вельможа в ожерелье, соперничавшем с усыпанным звездами горлом самой Нуит, и его кони были черны, как ее волосы. Она с интересом наблюдала, как он пронесся по одной улице, затем по другой, и, обогнув последний угол у дворцовых стен, резко остановился у рощи акаций, которую, кажется, помнила.

Да, это было то же самое место, ибо из его темного укрытия выскочил речной капитан, который провел короткое совещание с вельможей, а затем неуклюжей рысью пустился по изгибу дворцовой стены. Другой же хлестнул коней и погнал прямо к главным воротам. Его голос, смелый и требовательный, слабо донесся до далекого уха Нуит, и через мгновение дворцовые ворота распахнулись. По его зычному приказу часовой вытянулся в струнку, подняв меч в приветствии, когда колесница пронеслась мимо него и вихрем устремилась по Восточной Аллее.

Звездная редко встречала более пылкого юношу, и он пришелся ей по душе. Она задалась вопросом, куда он послал речника и с какой целью. После недолгих поисков она обнаружила капитана на некотором расстоянии к западу, тяжело колотившего в дверь длинных казарм, где размещалась гвардия фараона. Ответом ему была вспышка лампы внутри, затем дверь распахнулась. Нуит быстро моргнула, заставив тысячи звезд замерцать. К ее разочарованию, капитан шагнул в освещенную комнату, куда ее видящие в ночи глаза больше не могли за ним следовать.

* * *

— Военачальник Хофра? — задыхаясь, спросил Неконх.

— Это я. В чем дело, человек?

— Я принес сигнал. Приказ вельможи Шефту — исполнить сегодня, немедленно! Он велит вам поднять своих солдат. Ровно в час четвертой отметки они должны выступить на дворец. Сначала одолейте часовых и оставьте достаточно лучников у ворот, чтобы сдержать регулярные войска, если они попытаются прийти на помощь. Затем…

— Постой! — недоверчиво вырвалось у военачальника. — Сегодня? Революция должна состояться сегодня?

— В час четвертой отметки, не позже! Слушай же — оказавшись во дворце, ты должен послать отряд к покоям царя, пока сам будешь штурмовать тронный зал. Возьми для этого побольше людей. Мы думаем, зал полон солдат регулярной армии. У тебя всего полчаса. Торопись!

— Ты, должно быть, безумен, мой друг! Я не смогу так быстро!

— С божьей помощью сможешь! — взревел Неконх. — Клянусь Амоном, ты должен! Вельможа Шефту вошел в пасть льва, и он умрет, как крыса в ловушке, если мы не справимся! А может, и так умрет. — Неконх плотнее нахлобучил парик и потянулся к дверной задвижке.

— А что с другими фракциями? — рявкнул Хофра, который, несмотря на свои протесты, уже торопливо застегивал кожаную тунику. — Жречество, вельможи, что поклялись в верности, простой народ. Их подняли?

— Туда-то я сейчас и иду, поднимать вельмож. Мои товарищи на другом берегу делают остальное. К этому времени верховный жрец царицы уже пал, если все пошло хорошо, и на рассвете из храма выйдет процессия, за которой последует народ. Они свою часть выполнят, не бойся. Но без твоих закаленных войск…

— Они далеко не закаленные, капитан! — мрачно произнес другой, хватая шлем со стула. — Это невозможно, но, клянусь всеми богами Египта, я сделаю все, что в моих силах!

— Удачи тебе! — Неконх снова ринулся в ночь, а Хофра исчез в длинном коридоре казарм, чтобы поднять своих солдат.

* * *

Нуит не видела, как вышел капитан, ибо наблюдала за молодым человеком в сияющем ожерелье. Он бросил свою колесницу у дворцовых конюшен и побежал через лабиринт садов и дворов. Впереди, в том направлении, куда он бежал, лежало северное крыло Золотого Дома и великая зала, где женщина Хатшепсут — та, что надменно заявляла о своем происхождении от славного деда самой Нуит, сияющего Ра, — обычно проводила свои приемы. Что-то происходило в той зале, что-то уродливое. Но там было слишком много света от факелов, чтобы любящие тьму глаза Нуит могли разобрать, что именно. Она почувствовала трепет дурного предчувствия, совершенно неподобающий богине, когда поняла, что ее смелый юноша направляется прямо в предбанник, примыкающий к зале. Он вошел в туман света, окружавший порталы, а затем, к разочарованию Нуит, он, как и капитан, исчез за освещенной факелами дверью.

Она пожала своими звездными плечами. Эти суетливые смертные позабавили ее, но теперь она проведет остаток темных часов, любуясь своей красотой в зеркале Нила. Она начала это делать, но вскоре настойчивый зов женщины в Дельте напомнил ей о ее вековечных обязанностях, и она забыла о Фивах, вводя в мир еще одного нового египтянина.

* * *

Мара медленно выплывала из своего моря темного забвения. Кто-то брызгал ей в лицо холодной водой и грубо тряс ее.

«Они просто снова начнут меня бить, — подумала она, не открывая глаз. — Притворюсь…»

Но стоило ей это подумать, как она, охнув, содрогнулась — чья-то рука коснулась ее израненных плеч.

— Она просто притворяется, — произнес Нахерех. — На колени, живо!

Но не его голос заставил ее вдруг широко распахнуть глаза и мгновенно прийти в себя. Это был другой голос, снаружи, в предбаннике, и шевеление среди солдат, стоявших ближе к дверям.

— На колени, говорю! — повторил Нахерех. Затем нетерпеливо: — Что там такое? Кто там?

— Вельможа, что требует, чтобы его впустили, Ваше Превосходительство, — пробормотал один из солдат. — Он кажется весьма…

— Впустите его, — повелела Хатшепсут.

Мара поднялась на колени, не обращая внимания на боль, что причинило ей это движение. Этого не может быть… не должно! Но это было так. Высокие двери распахнулись, и надменная, украшенная золотом фигура, которую она и не думала снова увидеть, неспешно вошла и с беззаботной грацией поклонилась трону.

— Добрый вечер, о Сияющая! Высокочтимые, возрадуйтесь! — молвил вельможа Шефту.

Он не взглянул на Мару, как и она на него после первого мучительного узнавания. Ее взгляд застыл на Сахуре, который вдруг так сосредоточенно нахмурился, что стало ясно: еще мгновение — и ни осыпанное самоцветами ожерелье, ни золотой платок больше не смогут его обмануть. Заметил ли его Шефту? Должно быть, заметил, и, должно быть, едва держится на ногах от потрясения. «Эх, зачем он пришел! — подумала Мара. — Какой бы план он ни задумал, он провалился, не успев начаться».

— Скорее уж доброе утро, — раздраженно заметила царица. — Разве мы обратили ночь в день, или у вас в обычае, вельможа Шефту, посещать дворец в такой час? Я полагала, этот прием тайный.

— Ваше Сиятельство, в городе Фивы трудно что-либо утаить, когда и слуги, и речники болтают, как сороки, — часто друг с другом. Я счел, что мое место — рядом с Вашим Величеством. Однако… — вкрадчивый голос приобрел насмешливые нотки, — кажется, я переоценил чрезвычайность положения. Где преступники, Дочь Солнца? Неужели ловкий и бесстрашный налет моего господина Нахереха принес в сети лишь одну жалкую рабыню!

— Улов и впрямь скудный, но это все, что у нас есть, — ответила царица, хмуро глядя на Нахереха, который побагровел от гнева. — И эта упрямая девка нам ничего не сказала!

— Возможно, она ничего не знает, — небрежно предположил Шефту. — Но виновна она или нет, Вашему Величеству дали дурной совет касательно допроса, — добавил он, взглянув на Сенмута. — Девчонка едва жива.

— Ей перечить фараону и остаться безнаказанной? — прорычал Сенмут.

— Нет. Но с другой стороны, какая польза от ее трупа?

Мара слушала, затаив дыхание. Клянусь Амоном! Он уже умудрился выставить все дело в несколько смешном свете, а вельможу и Нахереха — парой дураков. Неужели возможно, что… Тут она взглянула на жонглера, и ее сердце упало. Его сузившиеся глаза сверкали. Он понял правду. Но осмелится ли он обвинить столь знатного вельможу? Он ничего не сможет доказать…

— Если Ваше Величество позволит, — непринужденно продолжал Шефту, — я мог бы немного успокоить деву, соблазнить ее какой-нибудь небольшой наградой…

— Нет, мы уже пробовали. Мое величество предложило ей и золото, и свободу. Она ими презрела.

— Она ими презрела? — Шефту на этот раз не играл, и в его голосе прозвучала нотка, которая всколыхнула в Маре глубокую, неразумную радость. Словно не веря своим ушам, он повторил: — Она отказалась от взятки?

— Да, отказалась, негодница!

Наступила недолгая тишина, и когда Шефту заговорил снова, его голос едва заметно дрогнул.

— В таком случае, ничто на свете не развяжет ей язык. Возможно, в конце концов, она ничего не знает…

— А возможно, знает многое! — Это был новый голос — голос Сахуре. Он прозвенел громко и насмешливо по всей зале. — Но ты знаешь больше… Сашай!

Все головы резко повернулись к жонглеру, который все еще стоял на коленях, но теперь указывал длинным, обвиняющим пальцем на вельможу Шефту.

— Как ты смеешь говорить без разрешения? — ахнула царица.

Шефту тут же продолжил, словно одно лишь хорошее воспитание не позволяло ему заметить возмутительное прерывание.

— И если она ничего не знает, Ваше Величество…

— Стойте! — вскричал вельможа Сенмут. — Дайте жонглеру говорить! Он сказал «Сашай»?

— Сказал, о Лев Храбрости и Мудрости! Это и есть Сашай — тот, кто стоит перед вами в роскошных одеждах и золоте! Он — писец из «Сокола» — это он, он самый!

Царица поднялась на ноги.

— Что за лепет! Ты знаешь, о ком говоришь, наглый дурак? Это вельможа Шефту, сын Менкау, Друга Царей, и мой доверенный придворный!

— Он же и Сашай, Ваше Великолепие! Это он, клянусь!

Вмешался насмешливый голос Шефту:

— Кто этот безумец? Он меня интригует.

— Конечно, он безумец! — вскричала царица. — Он оскорбляет мое величество! Уведите его, Нахерех.

— Ваше Сиятельство, подождите! — Вельможа Сенмут шагнул вперед, и резкие морщины улыбки медленно проступили на его лице, пока он изучал Шефту. — Уверен, мой господин был бы еще более заинтригован, если бы этот жонглер смог доказать свои слова. Это было бы забавно, не так ли? Говори, жонглер! У тебя есть доказательства?

— Есть, о Лев Мудрости!

Царица застыла. Нахерех потянул жонглера к себе, и Мара затаила дыхание от резкого, внезапного страха.

— Ты можешь доказать это обвинение? — вырвалось у Нахереха. — Говори же, быстро!

— Пусть Его Высочайшее Превосходительство Зодчий взглянет на левое запястье великого вельможи Шефту…

«О, Амон, все кончено, все кончено, он пропал!» — подумала Мара, и хрупкий пузырь надежды, что рос в ней, лопнул в одно мгновение.

— Что я там найду? — спросил вельможа Сенмут, подкрадываясь к Шефту, словно огромный кот.

— Амулет странного вида, Ваше Превосходительство. Я не видел его сегодня, ибо его запястье скрыто от меня, здесь, где я стою на коленях. Тем не менее я опишу его вам, ибо знаю его хорошо, о да, хорошо, по запястью Сашая…

— Описывай же! — Сенмут схватил Шефту за запястье и, заслонив его от жонглера своим телом, уставился на него.

— Это скрученная льняная нить, на которую нанизаны семь зеленых бусин, и она завязана семью узлами. Посреди семи бусин — плоская сердоликовая, с письменами на обеих сторонах. Разве не так я говорю, Ваше Превосходительство?

Медленно глаза Зодчего поднялись и остановились на неподвижном лице Шефту.

— Все так, как ты говоришь. — Он отшвырнул запястье Шефту. — Вот ваш предатель, о Сияющая, — неподкупный Шефту!

— Осирис! — прошептала царица, падая обратно на трон. — Не может быть! Не может быть!

Для Мары само время, казалось, остановилось. Затем Шефту вздохнул, пожал плечами и повернулся к вельможе Сенмуту.

— Что ж, соратник, все кончено, — сказал он. — Нам лучше во всем признаться, не так ли? Жаль только, что, несмотря на все наши предосторожности…

— Нам! — Сенмут уставился на него, внезапно побледнев.

— Великий Амон, что ты говоришь? — почти взвизгнула Хатшепсут. — Ты хочешь сказать, что и уважаемый Сенмут…

Зодчий развернулся к ней.

— Величество, это ложь! Он лишь пытается утянуть меня за собой! Сияющая, вы же не верите…

— О, полно, — холодно вставил Шефту. — Игра окончена. Мы были соратниками, так давайте умрем как мужчины.

— Проклинаю тебя! Ты умрешь как крыса, здесь и сейчас… — Сенмут дико бросился на него, сверкнул взметнувшийся вверх нож, но лишь для того, чтобы звякнуть о другой, который, казалось, сам прыгнул в кулак Шефту. В мгновение ока в зале воцарился хаос; плащ Нахереха обмахнул Мару, когда тот бросился вперед, Хатшепсут вскочила на ноги, выкрикивая приказы, которые заставили солдат слететься со всех углов комнаты. Мара, разрываемая между ужасом и диким ликованием, обнаружила, что стоит во весь рост, во весь голос бросая им всем вызов. Затем узел солдат вокруг двух мужчин распался, Нахерех попятился, и вот он — Шефту, крепко схваченный двумя солдатами, в разорванном роскошном одеянии, но с горящими глазами. На полу у его ног распласталось тело вельможи Сенмута.

— Так! — выдохнула Хатшепсут. — Одного нет — и другой последует за ним! — Ее голос возвысился от ярости. — Вы осуждены за измену и убийство, господин Шефту! На рассвете вы умрете.

— И мои тайны умрут со мной, — бросил в ответ Шефту.

Черты лица царицы словно окаменели; впервые Мара увидела в ее глазах проблеск настоящего страха.

— Что ты имеешь в виду? Есть и другие?

Шефту тихо рассмеялся, и фараон поднялась, словно сам этот звук заставил ее вскочить на ноги.

— Прекрати эту насмешку! Какие тайны?

— Да, какие? И когда это случится? И кто это сделает? Считай свои часы, Хатшепсут, ибо их осталось немного, и они не принесут тебе радости. На кого ты можешь теперь указать и с уверенностью сказать: «Он мой друг»? Твой двор полон предателей, и ты их не знаешь! Но я их знаю.

«Он тянет время», — подумала Мара. На какую хрупкую надежду он рассчитывал, она не могла себе представить, но он использовал последний шанс, играя на единственной слабости царицы — ее страхе за свой трон. И он делал это так искусно, как арфист перебирает струны. Хатшепсут стояла неподвижно, с паникой в глазах.

— Какие предатели? — вскричала она.

— Их имена умрут со мной.

— И их планы тоже! Сын Пожирателя, что они смогут сделать без своего предводителя?

— Моя смерть для них будет ничем. Она будет подобна камню, брошенному в Нил во время разлива! Разве воды останавливаются из-за камня? Планы составлены, Хатшепсут, и час близок. Ты узнаешь своих врагов, когда они нанесут удар.

На мгновение на лицо Хатшепсут было тошнотворно смотреть. Затем она медленно выпрямилась, и что-то от ее холодной красоты вернулось, когда она заставила себя взять себя в руки. Она медленно, скованно села и вцепилась в подлокотники своего трона.

— Вельможа Шефту, — сказала она, — давайте подойдем к этому иначе. Зачем идти на смерть, когда вы могли бы служить мне на месте вельможи Сенмута, когда вы могли бы владеть лучшими землями, что были его, без налогов, когда вы могли бы стать самым могущественным человеком в Египте? Все это я могла бы дать вам, или больше — все, что вы попросите! Уверен, есть какое-то сокровище, которого вы жаждете?

Шефту помедлил, и в глазах Хатшепсут появился блеск торжества. Наконец он сказал:

— Да, есть, Величество.

Царица медленно выдохнула и расслабилась, откинувшись назад со слабой улыбкой, искривившей ее губы.

— Солдаты! Отпустите его сиятельство, — приказала она.

Мужчины разжали руки и отступили. Шефту был свободен. Он тут же повернулся, быстро подошел к Маре и заключил ее в свои объятия. Мара, в восторженном смятении от такой неожиданности, едва расслышала возмущенное восклицание царицы. Но она всем сердцем почувствовала нежность, с которой Шефту держал ее, стараясь не касаться ее окровавленных плеч, и услышала его шепот ей на ухо.

— О, Мара, моя возлюбленная Мара, я бы хотел спасти тебя, но они не идут, и скоро будет слишком поздно…

— Кто не идет? — прошептала она.

Но насмешливый смех царицы прервал их.

— Это и есть твое сокровище, вельможа Шефту?

— Да. Величайшее сокровище Египта — дева, чью верность нельзя купить. Какую бы сделку мы ни заключили, Дочь Солнца, она должна включать ее свободу.

Мара не видела, какой знак царица подала солдатам; но внезапно их с Шефту разлучили и крепко схватили, а Хатшепсут была на ногах, ее голос хлестал их.

— Мы не заключим никакой сделки! Нахерех! Приведи своего ливийца и прикажи ему забить эту деву до смерти на глазах его сиятельства. Если только… вы не хотели что-то сказать, вельможа Шефту?

Мара бросила на него испуганный взгляд и увидела, что Хатшепсут наконец нашла свое оружие. Все хладнокровие Шефту вмиг рухнуло; он бился со своими пленителями, как безумец, хотя его губы были плотно сжаты.

— Начинай, ливиец, — приказала Хатшепсут.

Кнут, словно ленивая черная змея, обвился вокруг пальцев Чадзара, а затем ударил. Боль была тошнотворной; сквозь нее Мара услышала яростный голос Шефту, и, хотя не поняла, что он сказал, закричала:

— Не говори! Не говори! Это недолго продлится…

Это вообще недолго продлится, смутно подумала она, когда кнут опустился снова. Тьма уже сгущалась. Она получила слишком много. После следующего удара она уже ничего не почувствует…

Но следующий удар так и не обрушился. На мгновение она не могла отличить странный новый звук, который слышала, от рева в собственных ушах. Затем она поняла, что этот новый рев доносится снаружи; люди бежали, кричали. И внезапно Хатшепсут выкрикивала приказы странным, хриплым голосом, и Мара почувствовала, как ее бросили, словно ненужный груз, когда солдаты перепрыгнули через нее и побежали… Большие двери распахнулись.

Мара с трудом попыталась подняться, оглядывая дикую суматоху. Солдаты были повсюду, бесконечными потоками вливаясь в комнату, сшибаясь в рукопашной схватке с теми, кто выстроился вокруг Хатшепсут, стоявшей перед своим троном и выкрикивавшей приказы. Нахерех пал на глазах у Мары, и корявый старый военачальник, сразивший его, развернулся, когда жонглер прокрался мимо к внутренней двери, схватил его, швырнул прямо в руки двум лучникам…

На нее упала тень.

— Мара! О, Амон, ничья рука, кроме моей, не убьет этого выродка-ливийца! — Шефту подхватил ее, бессвязно ругаясь, перенес на другую сторону комнаты и сунул в сильные и надежные руки, в которых она с удивлением узнала Неконха. Когда Шефту снова метнулся прочь, она услышала утешительный рык капитана у своего уха. — Ну вот, крошка, наконец-то все хорошо, все теперь не в наших руках, наше дело сделано. Отдыхай, Голубоглазая. — Он накинул на нее свой плащ, и с глубоким вздохом благодарности Мара уткнулась лицом в грубые складки его туники, и закрыла уши от шума битвы, и закрыла глаза…

Когда она их открыла, неведомо сколько времени спустя, все было странно тихо. Она повернулась в руках Неконха, которые тут же ослабли, и на мгновение испытала странное ощущение, будто вернулась к Инанни, на официальный прием Хатшепсут. Снова большая зала сверкала осыпанными самоцветами ожерельями придворных. Но теперь стены за ними были плотно уставлены солдатами — теми, что в алых шлемах гвардии фараона. Придворные во главе с Шефту стояли в два ряда вдоль всей комнаты. На одном конце образовавшегося прохода был помост, великий трон и неподвижно, прямо стоявшая Хатшепсут, с черными волосами, облаком спадавшими на ее холодное и прекрасное лицо, и с коброй на лбу.

На другом конце, шагом завоевателя, к ней приближался долго томившийся в оковах царь.

Тутмос остановился перед троном и произнес:

— Сойди.

Наступила пауза, во время которой не шевельнулась ни одна голова, не дрогнул ни один палец. Затем медленно, надменно, Хатшепсут сошла со ступеней помоста и встала перед ним. Он протянул руку и сорвал с ее головы корону Египта. Затем, все еще не отводя от нее глаз, он подозвал кого-то из толпы. Вперед вышел слуга, неся поднос, на котором стояла золотая чаша, полная какой-то темной жидкости.

Лишь на мгновение взгляд Хатшепсут дрогнул, когда она посмотрела на чашу. Затем он снова непреклонно вернулся к Тутмосу.

— Ты проявляешь мало милосердия, сводный брат, — горько сказала она.

— Я проявляю много! Я дарую тебе право умереть от своей руки, а не от чужой. Возьми чашу и пей.

Хатшепсут молчала, и маска юности внезапно соскользнула с ее лица.

— Да будет так! Я выпью и забуду. Но ты не забудешь, и эти другие тоже, хоть ты и сотрешь мой картуш с каждого памятника в Двойном Царстве! Мои творения стоят, Сын Младшей Жены, и они затмят твои, и твоих сыновей, и всех фараонов после меня, пока земля Египта будет орошаема Нилом! Ты не сможешь убить имя Хатшепсут Великой! А теперь дай мне чашу. Но я — фараон, и я не буду пить ее здесь, в присутствии моих врагов! Отойдите, дайте мне пройти.

Широким движением своих хрупких, летящих одежд Хатшепсут повернулась и унесла золотую чашу в свои личные покои. Тутмос последовал за ней. Дверь тихо закрылась за ними.

Подобный вздоху звук пронесся по толпе в тронном зале, но никто не сдвинулся с места, хотя Шефту обернулся, чтобы встретиться взглядом с Марой через разделявшее их пространство. Казалось, прошло много времени, прежде чем внутренняя дверь снова открылась, и вышел Тутмос — один. При виде царской кобры на его лбу вся свита упала на колени.

Но царь подошел прямо к Шефту, поднял его и сжал ему плечи обеими руками. Между ними состоялся тихий разговор, не слышный никому, кроме них самих, затем оба повернулись к Маре, и Шефту быстро пересек залитый кровью пол и взял ее за руку.

— Возлюбленная, идем со мной, если раны твои не слишком тяжелы…

Чувствуя на себе сотню взглядов, Мара с болью, но с колотящимся сердцем последовала за ним вдоль двойного ряда коленопреклоненных придворных к царю.

— Итак, — произнес Тутмос самым мягким тоном, какой она когда-либо от него слышала. — Это маленькая переводчица спасла сегодня ночью Египет и меня. — Он помолчал мгновение, затем поднял руку, коснувшись губ и лба в знаке уважения. — Голубоглазая, никогда больше не будешь ты прикрывать свои плечи. Я объявляю твои шрамы медалями за доблесть, более великими, чем любые, что я мог бы даровать, и воля моя, чтобы вся Черная Земля взирала на них и познала природу мужества. — Он с достоинством снял со своей шеи массивную золотую цепь и надел ее на шею Мары. — Вельможа Шефту, — добавил он, возвысив голос так, чтобы его было слышно во всех концах залы, — я возвожу тебя в ранг Ближайшего Друга и Советника Фараона. Твое место — по правую руку от меня, пока я правлю Египтом. Но сейчас я поручаю тебе покинуть меня и найти искуснейшего лекаря в Фивах, чтобы он обработал раны этой девы. Прощай, и да пребудут с тобой боги.

Он отвернулся от них, и когда они снова двинулись через длинную залу, они услышали его уверенный и энергичный шаг, приближающийся к трону. Мгновение спустя его голос прозвенел:

— Именем Ра Сияющего и моего отца, чья царская воля предписала это, я заявляю о своем наследии как фараон Двух Земель и единовластный правитель Египта!