Три улицы спустя Мара уже выныривала из прохода рядом с мастерской ювелира и, словно пустынная антилопа, неслась вдоль высокой, изогнутой стены, окружавшей дворцовые земли. Оставалось сделать лишь одно; и каким-то образом, сквозь дикий хаос своих чувств, ей хватило ума увидеть это и крепко ухватиться за мысль. Она все еще была измучена бурными рыданиями, ее тело и душа болели от безжалостного обращения Шефту, и каждая жилка дрожала от дерзкого, но не менее страстного поцелуя, спасшего ей жизнь. Шефту был потерян для нее безвозвратно, но тяжелее всего было вынести ироничный поворот судьбы: на этот раз она была невинна — налет на корабль был не ее рук дело. Это Сахуре он поймал в свою ловушку с золотой наживкой. Но он отказался в это верить и тем самым подверг себя и весь заговор величайшей опасности.

Лишь Мара, хоть и ошеломленная внезапностью собственного краха, осознавала всю меру этой опасности. Лишь она одна знала, что Нахерех знает о таверне «Сокол». Лишь она одна могла догадаться, что в ярости от того, что ничего не нашел на корабле, он может отбросить все тонкие тактики и взять таверну штурмом, схватив всех, кто в ней находится, и надеясь на удачу, чтобы позже найти предводителя. Эх, да он и так уже схватит предводителя! В тот миг, как он увидит Сашая, писца, он узнает вельможу Шефту, и все будет кончено.

Оставалось сделать лишь одно — найти Нахереха, узнать его планы, а затем, если понадобится, как-нибудь ускользнуть от него и отнести предупреждение в таверну. На дрожащих ногах Мара мчалась исполнить задуманное.

Впереди высились Северные ворота — ворота Решеда. Мара сжала в руке кольцо, молясь, чтобы его чары сработали еще раз, хотя Амон ведал, что за последние два дня оно принесло ей все что угодно, но не удачу. Она не видела Решеда уже четыре ночи, в последнее время пользуясь Главными воротами и паролем в виде имени своего хозяина, чтобы входить и выходить с дворцовых земель. В каком настроении будет Решед, она не знала, но нужно было попытаться. Позже ей, возможно, отчаянно понадобится снова выбраться, а к тому времени упоминание имени Нахереха могло оказаться самоубийством.

Задыхаясь, она остановилась перед воротами, тщетно пытаясь унять колотящееся сердце, и наконец трижды стукнула. Решед узнал сигнал; она услышала слабый, резкий лязг его меча, когда он испуганно дернулся. Мгновение спустя ворота приоткрылись — ровно настолько, чтобы его тело заслонило проход.

— Ты! — прорычал он.

— Да… Решед, я спешу, пожалуйста, впусти меня.

— Что ты делаешь снаружи, вот что я хочу знать! Я не видел тебя сегодня, и вот уже четыре ночи подряд!

— Но сегодня я вышла гораздо раньше, с моей принцессой, через другие ворота. А до этого… ах, Решед, я хотела прийти, хоть на мгновение задержаться с тобой и вернуться! Но я никак не могла от нее ускользнуть, ни на минуту.

— Да, очень вероятно! Скорее всего, ты нашла другого простака, чтобы вытирать тебе слезы и входить и выходить, когда только пальцем поманишь! — Решед яростно протянул руку и рывком притянул ее ближе. — Кто это? Тот напыщенный сержант у Главных ворот?

— Нет, это не так, не так, я ничего такого не делала! О, матерь истины, впусти меня, я не могу здесь стоять и спорить! Я спешу, говорю тебе. Мой брат умирает, и мне нужно найти помощь…

Она яростно вырывалась из его хватки, но лишь поменялась с ним местами, так что теперь она стояла спиной к воротам, которые дразняще оставались приоткрытыми. Он все еще крепко держал ее за руку.

— У тебя никогда не было брата, — горько сказал он. — Я не знаю, с кем ты встречаешься там, снаружи, но ставлю свой меч, что это не больной родственник! Да, я раскусил твою игру, маленькая ведьма, хоть и был проклятым тугодумом. Ты одурачила меня, позволяя мне рисковать своим постом здесь ночь за ночью, чтобы ты могла…

— Решед, умоляю тебя! Клянусь своим Ка… — Слезы отчаяния перехватили ей горло и сменились яростными рыданиями. Она начала драться с ним, как дикая кошка, пинаясь, царапаясь, колотя его, выплевывая свою ярость. — Отпусти меня, болван ты этакий! Я тебе ничего не сделала, у тебя все еще есть твой проклятый пост, не так ли? Отпусти меня, демон! — Внезапно она замерла, глядя ему через плечо. — Великий Амон! Твой капитан…

Он резко обернулся, и на одно лишь мгновение его пальцы разжались. Этого мгновения Маре было достаточно. Вмиг она вырвалась и метнулась через ворота, вверх по Аллее Баранов и во Двор Ткачей, оставив его горько проклинать ее за спиной.

«Пусть проклинает, — подумала она, бесшумно несясь по гравийным дорожкам. — Он не может покинуть свои ворота, не подняв тревоги, а если поднимет, то потеряет свой драгоценный пост и, может быть, голову за свою роль в этом деле…»

Но, о, Амон, как же ей теперь снова выбраться с дворцовых земель, если придется?

Она замедлила шаг, почти остановилась, в мучительном колебании. Вернуться ли, попытаться загладить вину, попытаться… Нет, дело было сделано, назад пути не было. Похолодев от дурного предчувствия, она ринулась дальше.

Она достигла большого Двора Кладовых, немного дальше той лестницы, по которой обычно поднималась в верхний коридор и в свои покои. Там она остановилась, тяжело дыша и прислонившись к грубой оштукатуренной стене, и попыталась мысленно представить план дворца, который ей показывал Нахерех. Маленький кабинет, о котором он ей говорил, был рядом с этим двором, в этом она была уверена. Но какой коридор? Тот, что справа. Да, должно быть, он, потому что другой вел лишь в караульное помещение; это был тот, по которому они с Инанни шли в тот день на прием к царице. Как давно это, казалось, было.

Она быстро свернула в правый коридор, снова повернула направо в тускло освещенный зал и посчитала двери, мимо которых проходила. Одна, две, три — четыре. Вот эта. Не позволяя себе остановиться или даже задуматься о том, что будет дальше, она открыла дверь, проскользнула в освещенную факелами, многолюдную комнату и закрыла дверь за собой.

Вельможа Нахерех отвернулся от группы взволнованных солдат и речников и уставился на нее.

— Ты! — вырвалось у него.

Мара прислонилась к двери, чувствуя внезапную опустошенность и усталость. «Все, — с сарказмом подумала она, — кажется, сегодня мне рады…»

— Да, я! — сказала она. — Я ищу твоей защиты, хозяин! Мятежники меня подозревают.

— Вот как! Клянусь моим Ка, Амон благ, послав тебя сюда в этот самый миг. Это избавило моего ливийца от хлопот по твоему поиску. — Он медленно опустился на край стола за спиной, скрестил руки и изучал ее, и слабая, холодная улыбка коснулась уголков его губ. — Чадзар, — пробормотал он. — Отправь этих людей, они нам больше не нужны.

Ливиец кивнул солдатам и речникам — членам экипажа «Друга Ветра», как догадалась Мара, — и выпроводил их через другую дверь. В комнате был еще один человек — тихая фигура, сгорбившаяся в тени одного из углов; но Мара не перевела взгляд, чтобы увидеть, кто это. Когда ливиец неспешно вернулся на свой пост, вельможа Нахерех заговорил снова, его голос сочился сарказмом.

— Итак, мятежники тебя подозревают. Как нелюбезно с их стороны — отплатить за твою дружбу жестоким недоверием.

— Дружбу? Я притворялась другом, хозяин. Разве не ты послал меня туда, чтобы шпионить за ними, выведывать их тайны…

— Да, совершенно верно, я. Но ты так… медлила… с докладом об этих тайнах, что сегодня днем я решил поставить шпиона за тобой, моя Умница. Лишь формальность, понимаешь. К моему удивлению, человек, которого я выбрал, казалось, уже был твоим старым другом.

— Вот как, — пробормотала Мара.

Вельможа Нахерех повернул голову.

— Ты, там! Покажись.

Еще до того, как она его увидела, Мара знала, кто выплывает из своего темного угла. Сахуре выглядел странно неполноценным без своих золотых шаров, но его кривая, циничная улыбка была все та же, а язык — таким же маслянистым.

— Живи вечно, Лик Лилии! Да возрадуется твое Ка, да…

— Тс-с! Ты, сын сорока демонов!

— Возмутительно! — пробормотал вельможа Нахерех. — Разве так приветствуют друга?

— Он мне не друг! Он негодяй и змей, не верь ни единому его слову, хозяин, он скользкий, как…

— Тогда вы двое одного поля ягоды! — Притворство Нахереха закончилось; его голос хлестнул, как кнут. — Почему ты не сказала мне о том корабле сегодня ночью?

— Потому что я знала, что это ловушка.

— Клянусь Амоном! Ты все еще будешь мне лгать?

— Не верьте ей, Ваше Превосходительство, — вставил Сахуре. — Она была там. Она слышала то же, что и я.

— Да, я была там, крокодил ты этакий, но у меня были мозги, а у тебя нет! Корабль был пуст, хозяин, не так ли? Ты не нашел на нем золота, правда? Нет, не нашел! Это все было обманом, ловушкой, расставленной для меня, в которую у меня хватило ума не попасть. А этот дурак попался! Теперь они думают, что это я, и все, чего я пыталась достичь, разрушено — они меня теперь и в таверну не пустят! Более того, я слышала, им приказано убить меня при первой же встрече…

— А-а-а-а, — с удовлетворением протянул вельможа Нахерех. — И кто же тебе это сказал?

Мара прикусила губу до крови.

— Один… один старик, который меня пожалел.

— Вот как. Кто-то, с кем ты познакомилась во время тех других визитов в таверну, несомненно. Тех ранних визитов — до того, как я тебя послал, — о которых я ничего не знал, пока этот жонглер мне не рассказал.

Боги Египта, я попалась, подумала Мара. Мне не выкрутиться из этого, нет выхода, нет выхода… Она разжала застывшие губы, но слова не хлынули на язык из того таинственного источника вдохновения в последнюю минуту, который так часто ее спасал. Она стояла парализованная, безмолвная, и тишина затянулась так долго, что теперь было слишком поздно что-либо говорить, и она была потеряна. Все было кончено.

Вельможа Нахерех ледяным тоном улыбнулся и повторил ее мысли.

— Игра окончена, не так ли? Жаль. Должно быть, ты наслаждалась ею, пока она длилась. Ну же! Кто был этот «старик», который тебя предупредил?

Тишина продолжалась.

— Ваше Превосходительство, — пробормотал Сахуре. — Думаю, возможно, это был молодой человек. Некто по имени Сашай. Он бы ее предупредил.

Слабая, горькая усмешка коснулась края сознания Мары.

— Только не он! — пробормотала она.

Нахерех проигнорировал ее, повернувшись вместо этого к жонглеру.

— Поистине печально, что я не осознал твоих возможностей раньше. Ты бы давно работал на меня. Прежде чем вошли те солдаты со своими бесполезными пленниками, ты начал рассказывать мне о тех, кто регулярно посещает эту таверну. Полагаю, ты продолжишь. Сашай. «Писец». Кто этот писец?

— Ваше Превосходительство, этого никто не знает. Именно он приносит приказы от предводителя мятежников, а его тоже никто не знает. Говорят, даже Сашай его никогда не видел. Но всем ясно, что наш писец без ума от этой Ликоликой, от этого Цветка Красоты… — Усталые, безразличные глаза Сахуре на мгновение остановились на Маре — слегка насмешливо, отстраненно, — как могли бы остановиться на незнакомке, на резном изваянии, на жуке, которого он случайно раздавил сандалией. — Что до остальных, есть золотых дел мастер, его зовут Нефер, тавернщик Ашор и его жена, жрец по имени Джедет, речник Неконх, пекарь и несколько ремесленников…

Он говорил это легко, небрежно, словно здесь не требовалось ни размышлений, ни решений. Он просто открыл рот и перечислил их — ее товарищей, ее союзников, всех доверенных последователей Шефту; тех, кто смеялся с ней и считал ее своей, кто ел рагу Мифтахьи, или шептался с Сашаем, или играл в «собак и шакалов» ночь за ночью, ожидая приказов, — перечислил их и так убил, одного за другим. Мара стояла с пересохшим ртом, ее тошнило, все тело онемело, и она, наконец, смотрела в лицо предательству, с которым так долго заигрывала. Она не могла оторвать глаз от этой невероятной, извивающейся фигуры с кривым плечом, от ее плавных, грациозных жестов. Казалось, само зло вырвалось на свободу в этой комнате.

— Довольно, довольно, — рассеянно произнес Нахерех. — Мы всех их поймаем, когда захотим, как косяк рыбы. Меня интересует писец, этот таинственный Сашай. Вот, жонглер, рыба, которую, возможно, стоит поймать. Право же, я думаю, мы забросим нашу сеть… Чадзар!

— Да, хозяин.

— Позови солдат обратно. Будет еще один налет — сегодня. Немедленно. Постой, пришли ко мне только их сержанта, я отдам ему приказы.

— А что с ней?

Холодные глаза Нахереха переместились на Мару.

— Позже. Для этого мне нужно много времени. Очень много времени. Отправь ее в ее покои и поставь стражника у двери. Возможно, им лучше будешь ты… нет, ты мне нужен для другого. Поставь ее под стражу. Найди стражника с кнутом. — Он тонко улыбнулся Маре. — Мы еще встретимся, Слишком-Умная.

— Пойдем, — пробормотал ливиец.

Двигаясь, словно в дурном сне, Мара прошла рядом с ним через другую дверь, подождала, пока он выберет дородного солдата и прорычит указания, пошла дальше со своим новым стражником по коридорам, вверх по внешней лестнице в верхний коридор и, наконец, в свою комнату. Он оставил ее там, стоящую неподвижно среди знакомых позолоченных бабочек. Мгновение спустя она услышала, как засов со скрежетом вошел в паз, затем скрип дерева, когда ее тюремщик прислонился к двери.

Прошло несколько мгновений, прежде чем она смутно осознала звуки движения и болтовни из соседней комнаты. Сначала она смутно сопротивлялась им, как отмахиваются от жужжащей мухи. Но вопреки ее воле онемение начало проходить, туман в голове — рассеиваться. Это были Инанни и сирийские женщины, которых она слышала там, они спокойно разговаривали, как в любой другой вечер, возможно, убирали свои игры и вышивки, зевая, желали друг другу доброй ночи…

Была еще одна дверь — та, что вела в коридор из гостиной.

«Бесполезно, — подумала она. — Это всего лишь шаг по коридору, стражник увидит любого, кто войдет или выйдет. Он охраняет и ее тоже, или с таким же успехом мог бы».

Без плана и всякой надежды она пересекла свою комнату и прошла через увешанную гобеленами дверь в гостиную. Она была права, сирийки как раз расходились по своим спальням. Некоторые из них остановились, с легким удивлением глядя на нее; на лице Инанни мелькнула быстрая тревога.

— Мара! Я думала, ты… Что-то не так?

— Моя принцесса, — произнесла Мара голосом, который показался странным даже ей самой, — могу я… поговорить с вами минутку?

— Сколько угодно.

Инанни пробормотала что-то Даштар, выпроводила всех своих женщин из комнаты и поспешила к Маре.

— Садись. У тебя лицо белее пепла. Принести воды?

— Нет… я в порядке… останься со мной, пожалуйста, моя принцесса…

Слепо ухватившись за руку Инанни, Мара опустилась на кушетку и, к собственному изумлению, разразилась отчаянными слезами.

— Мара! О, о, о, случилось что-то ужасное, не так ли? Я почувствовала это, как только ты вошла… Ну, вот, ты расскажешь мне об этом через мгновение, не пытайся сейчас, все хорошо, все хорошо…

— О, Амон, у меня нет времени на слезы, я должна прекратить это! — Мара сердито смахнула слезы с лица, лишь для того, чтобы ее одолели новые. — Все рухнуло, принцесса, все кончено, все разбито, вдребезги — Шефту пытался убить меня сегодня. Он не смог… почти… но мой хозяин может, и намерен, и сделает… У моей двери сейчас стража. А мне нужно выбраться! Я должна их предупредить.

Насколько связно она могла, она рассказала историю — корабль, черный миг в переулке, ее бегство от Неконха, затем от Решеда, и ужасную сцену, свидетелем которой она только что стала.

— Эх, принцесса, этот жонглер — сам Злой Дух! То, как он это сделал — небрежно, без страсти, — словно жизни не стоят больше, чем луковицы, и ничего не имеет значения! Осирис! Я не знала, с какой злой силой я играла, я не знала, что будет так, я не понимала!

— Мара, Мара… — Инанни гладила ее по волосам, дрожа. — Неужели ничего нельзя сделать?

— Ничего. Я не могу покинуть эти комнаты. Даже если бы смогла, я бы никогда не выбралась за ворота. Я поймана, как птица в сеть.

Инанни внезапно замерла, затем схватила Мару за плечи обеими руками.

— Подожди. Мара, возможно, что… может быть, я смогу помочь тебе выбраться.

— Ты что? Как? Что…

— Тише, дай мне сказать. Помнишь Шерими, сирийку во Дворе Ткачей, ту, с которой я…

— Ты с ней виделась, я знала.

— У нее есть семья за воротами, Мара, в Городе Мертвых. Часто она ходит к ним домой каждый вечер, хотя, если здесь много работы, она остается, пока работа не убавится, и спит в маленькой комнатке у крыла для слуг. Она сейчас во дворце, я говорила с ней сегодня днем, и она сказала, что будет спать сегодня в стенах дворца. Но если бы она передумала, если бы она сейчас встала со своего ложа и пошла домой к своей семье за ворота, взяв с собой молодую сирийскую девушку…

Мара была уже на ногах.

— Эх, хвала и благодарение… Быстрее, принцесса! Найди мне сирийскую одежду, все шарфы, шали и плотные юбки, какие сможешь собрать… Постой! Думаешь… она сделает это для меня?

— Она сделает это для меня, Мара, — тихо сказала Инанни. — Мы утешали друг друга, и я для нее словно дочь, а она — моя родня.

Мара мгновение стояла молча, вглядываясь в простое, спокойное лицо и видя мельком мир, которого она никогда не знала, — мир друзей и родни, которые делили и хлеб, и беду, и утешали друг друга.

— И ты бы сделала это для меня? — прошептала она.

— От всего сердца. Это не так уж много… — Инанни направилась к своей спальне, затем помедлила. Внезапно она бросилась назад и схватила Мару за руки, ее пухлое лицо сморщилось от тревоги. — Но то, что делаешь ты, Мара, — это много, и даже больше! О, подумай хорошенько! Оказавшись за стенами, ты могла бы уйти на свободу… Они убьют тебя, если ты пойдешь в ту таверну, ты сама так сказала…

— Мне все равно! Мне все равно! Поспеши, одежду!

Инанни опустила руки и полетела к двери своей спальни.