В тени одного из глинобитных зданий, что окаймляли кипучую рыночную площадь Менфе, неподвижно стоял Шефту, скрестив руки на груди. С его места открывался отличный вид на всю площадь: на лавки торговцев и пекарей, на мастерские серебряных дел мастеров, ткачей, стеклодувов и сандальщиков. Здесь гончар вращал свой круг и придавал форму глине, распевая молитвы Хнуму, бараноголовому божеству всех гончаров, который некогда и самого человека вылепил на божественном круге. Там, в тенистом углу, трудился цирюльник, которого то и дело толкали бродячие торговцы рыбой. Площадь кишела покупателями — одетыми в белое, меднокожими, черноволосыми жителями Менфе с их корзинами, их сварливыми голосами и их длинными, подведенными глазами.

Они не обращали на Шефту ни малейшего внимания: его простая белая шенти и головной убор не выделяли его из толпы, а неподвижность делала его частью тени, в которой он стоял. С виду безразличный, внутри он был начеку, словно кот у мышиной норки. Его глаза, единственное, что в нем двигалось, беспокойно скользили по толпе, выискивая, изучая, ничего не упуская. Он ждал уже долго.

Вскоре его внимание привлекла какая-то суматоха в дальнем углу площади. Группа солдат, бесцеремонно проталкиваясь сквозь толпу, толкнула оборванную девчонку на проезжавший мимо паланкин, так что она столкнулась с одним из нубийских носильщиков. Тот, в свою очередь, потерял равновесие, пошатнулся и едва не уронил свой край носилок, после чего сидевшая внутри разукрашенная знатная дама высунула голову меж занавесей и принялась яростно браниться.

— Прочь, чернь! — заорал слуга, шедший за паланкином. Он бросился вперед, выкрикивая проклятия, и принялся махать палкой, раздавая удары без разбора и носильщику, и несчастной девчонке, которая с не меньшей яростью орала на него в ответ на египетском и на вавилонском. Внезапно она увернулась от него, с поразительной ловкостью нырнула под брюхо осла и исчезла в толпе. Однако мгновение спустя она вновь появилась в нескольких шагах позади паланкина и зашагала в кильватере у напыщенного слуги, в точности подражая его высокомерной походке. Зеваки взревели от хохота и захлопали себя по ляжкам.

Шефту тоже ухмылялся. Он даже пожалел, когда с последней дерзкой насмешкой девушка вновь растворилась в толпе.

Ее гибкий стан еще стоял у него перед глазами, но Шефту уже снова зорко оглядывал рыночную площадь. Связной опаздывал. Взглянув на солнце, он понял, что ждать дольше нельзя, что если обещанный знак не подадут скоро, то не подадут уже никогда, и все его вчерашние уговоры и мольбы пошли прахом. Он беспокойно заворочался в своем тенистом углу и закусил губу.

Вдруг он снова увидел ту девушку. На этот раз она была совсем близко и с самым беззаботным видом бродила между лавками. Она остановилась поглядеть на работу гончара, и Шефту с любопытством ее разглядывал, не в силах понять, что она за птица. Подвижное, живое, настороженное лицо с широкими скулами, перепачканное грязью — лицо уличного сорванца. Но на нем сияли глаза, синие, как полуденное небо, — что для Египта большая редкость. Она была слишком оборвана, чтобы быть дочерью даже самого бедного торговца, но, должно быть, не без образования, ведь она говорила на вавилонском; а ее тонкая, дикая грация не имела ничего общего с убогой грубостью рабов или носильщиков. Кто же она?

Она отошла на несколько шагов, и Шефту проводил ее взглядом. Если бы он не следил так пристально, то ни за что не заметил бы мимолетного взгляда, который она бросила в переулок, откуда спешил ученик пекаря, удерживая на голове огромную плоскую корзину с хлебом и отмахиваясь от ворон пальмовой ветвью.

С лукавой усмешкой Шефту продолжал наблюдать. Он не удивился, когда девушка с самым невинным видом шагнула на улицу ровно в тот миг, когда из-за угла лавки выскочил ученик пекаря. Раздался крик, последовало неизбежное резкое столкновение, и хлеб, корзина и пальмовый лист разлетелись во все стороны.

Девушка тут же изобразила раскаяние. Она металась туда-сюда, подбирая и отряхивая хлебы, успокаивая ученика улыбками и сочувствием, отчего хмурое лицо парня расплылось в самодовольной ухмылке. Лишь Шефту, сотрясаясь от беззвучного смеха, заметил, как добрая полдюжина медовых лепешек очутилась у нее за поясом, а не в корзине. Его веселье еще возросло, когда она, болтая с пекарем, как ни в чем не бывало принялась грызть одну из лепешек прямо у него под носом; и перешло все границы, когда она, вынув из-за пояса еще одну, мило предложила ее ослепленному юнцу и неспешно удалилась прочь по улице, оставив его позади — раскрасневшегося и счастливо разинувшего рот.

«Клянусь Амоном! — подумал Шефту, едва не задыхаясь от смеха. — Ну и плутовка! Такой искусной чертовщины я еще не видел! Что за девушка!»

Внезапно он застыл, и образ девушки исчез из его мыслей, словно его и не было. Там, на другой стороне площади, нубиец в красном головном уборе опускал глиняный кувшин в общественный колодец.

Шефту напряженно ждал, пока кувшин опустился раз, другой, и, после паузы, в третий раз. Это был знак. С долгим вздохом облегчения он наконец вышел из своего тенистого угла. Нубиец взвалил кувшин на плечо и ушел; Шефту, незаметно смешавшись с толпой, последовал за ним в том же направлении, не упуская из виду красный головной убор.

Выйдя с рыночной площади, чернокожий проводник быстро зашагал по лабиринту переулков и улочек. Шефту следовал за ним на почтительном расстоянии. Вскоре проводник резко скрылся в дверном проеме.

По улице навстречу Шефту шел носильщик; сзади слышались другие шаги и брань. Не меняя неспешного шага, он миновал дверной проем, даже не взглянув на него, и пошел дальше, пока носильщик не скрылся за углом, а спорщики не поравнялись с ним. Он небрежно взглянул на них, когда они проходили мимо, и с удивлением узнал ту самую девушку, чьи выходки так позабавили его на площади. Ее грубо тащил хмурый мужчина с жестоким лицом, в золотых наручах, по виду — человек не из последних. Говорил в основном он — бормотал себе под нос проклятия, время от времени взрываясь гневной бранью и снова дергая девушку за руку. Она иногда отвечала протестом или шептала что-то на вавилонском, но по большей части сносила оскорбления покорно — или так показалось Шефту, пока она не метнула взгляд в его сторону, и он не увидел ее глаза, сверкавшие, словно синие самоцветы, на ее загорелом лице. В них не было ни покорности, ни тени страха — только ярость. И тут Шефту с внезапным потрясением понял: она рабыня. Должно быть, так, иначе, при всей своей ярости, она бы открыто восстала против этого человека, который, очевидно, был ее хозяином. Теперь противоречия в ее облике больше не казались загадкой. Вероятно, она была знатного рода, но ее украли в детстве, продавали и перепродавали, пока не осталось никого, кто мог бы знать, кем она была когда-то.

Когда они скрылись в переулке, Шефту, подавленный и удрученный, повернул обратно к дверному проему. Жестокий и уродливый мир, где такая девушка может быть рабыней.

Он был так поглощен этой мыслью, что лишь по привычке скрыл лицо от еще одной фигуры, появившейся в этот миг на улице, — это был человек, закутанный по самые уши в шерстяной плащ, хотя стоял теплый полдень. Он зашагал в том же направлении, куда ушли девушка и ее хозяин, и, как и они, свернул за угол.

Мимо прошла Судьба, но Шефту не мог этого знать. Он знал лишь, что улица опустела, и быстро направился к дверному проему, в котором исчез нубиец.

* * *

Двумя улицами дальше девушка и ее хозяин подходили к дому.

— Козел! Варвар! Свинопас! — шипела Мара себе под нос на вавилонском. Она бы с куда большим удовольствием бранилась на египетском — его тяжелые гортанные звуки идеально подходили для ругательств. Но она была слишком умна, чтобы позволить себе такую роскошь в этот момент. Пока хозяин мертвой хваткой держал ее за руку, а другой тянулся к палке, она ограничилась языком, которого он не знал. Но и это приносило удовлетворение, ведь она знала: Зашу бесит напоминание о том, что его рабыня образованнее его самого.

— Сын трех свиней! Невежда! — выплюнула она.

— Прекрати это бормотание! — взревел он. Они вошли во внутренний двор его дома, и он так швырнул ее, что она, пошатнувшись, пролетела через весь двор и больно рухнула на широкие каменные ступени.

— Крокодил! — добавила она.

— Прекрати, я сказал! — Заша уже вытащил палку из-за пояса. — Хай! Несчастный день, когда я купил тебя, мерзавка! Сестра змеи, вечно увиливаешь от работы, чтобы творить пакости на площади! Что ты украла сегодня? А? Что?

— Хлеб, — ответила Мара. — Кормите своих рабов как людей, а не как собак, и они не будут воровать.

— Молчать! — взревел Заша. Он пересек двор, и палка свистнула по ее голым плечам. — Придержи-ка язык, девчонка, не то я его вырву! Ну, что еще? Хлеб и что еще?

— Больше ничего!

Палка снова свистнула в воздухе.

— Правду! — потребовал Заша.

— Это и есть правда! Я взяла всего лишь пару лепешек у жирного пекаря, у которого их было больше, чем нужно.

— Тьфу, врешь! — Заша снова занес палку, и она решила съежиться, зная, что, пока она дерзит, он будет ее бить. Когда она прижалась к колонне, он ухмыльнулся. — Что, боишься меня, значит?

Мара ничего не сказала. Палка тут же опустилась со зверской силой.

— Хай! Ты будешь меня бояться, даже если я до смерти устану тебя учить! — Внезапно он отпрянул, сглотнув. — Отвернись, отродье хефтов! Отводи глаза, я сказал!

Свободной рукой он нащупал амулет на шее, и насмешливая улыбка тронула уголки губ Мары. Она знала, что это за амулет — уаджет, маленькое эмалированное изображение Священного Ока Гора. Он купил его у колдуна вскоре после того, как приобрел ее у прежнего хозяина. Заша боялся ее голубых глаз.

— Что, боишься меня? — не удержалась она от насмешки.

Она наклонилась вперед, впилась в него взглядом и нарочно широко распахнула глаза. Когда он отшатнулся еще на шаг, она громко рассмеялась. В следующий миг он снова набросился на нее, и удары посыпались так же часто, как и проклятия, а голос его дрожал от ярости, пока она, обхватив голову руками, молча сносила наказание.

Ни тот, ни другая, поглощенные ссорой, не заметили незнакомца, который в этот миг вошел во двор, с головы до ног укутанный в шерстяной плащ. Он остановился у самых ворот, мгновение бесстрастно наблюдал за сценой, а затем шагнул вперед, опустил тяжелую руку на плечо Заши и резко развернул его.

— Оставь, — приказал он. — Убери палку.

Заша ахнул и моргнул.

— Клянусь Амоном! — пыхтел он. — Кто ты такой, чтобы врываться в мой двор и указывать мне…

— Молчи, дурак. Я покупаю у тебя эту рабыню. Сколько просишь?

Торговец самоцветами разинул рот. Затем выпрямился, хитро потирая руки.

— Она ценное приобретение, — прокряхтел он. — Я ничего не говорил о продаже. С чего ты взял, что я расстанусь с такой девчонкой? Погляди на нее — молодая, сильная, быстрая, как кошка. Она не простая прислуга, умеет читать и писать, и говорит на вавилонском не хуже, чем на нашем. К тому же ест мало и покорная, как… — А ну, встань! — злобно прошипел он Маре. — Улыбайся!

Мара осталась сидеть, лишь презрительно взглянув на него. Смех незнакомца был коротким, и в нем не было веселья.

— Да, я вижу, до чего она покорна! Ну же, хватит болтать, приятель. Называй цену, или придется брать, что дадут.

— Не так быстро, — огрызнулся Заша. — Кто ты такой? Я не продам, пока не узнаю, с кем имею дело. И вообще не продам, если не получу свою цену.

Незнакомец нетерпеливо рыкнул, прошел мимо важничающего торговца и, наклонившись, схватил Мару за запястье и рывком поставил на ноги.

— Продашь, куда денешься! Я пришел купить сообразительную рабыню, и мне нужна именно эта. Называй цену, или я просто заберу ее.

— Чьим именем? — взвизгнул Заша.

— Именем царицы. — Незнакомец полез под плащ, достал кошель и презрительно швырнул его к ногам Заши. Затем, не говоря больше ни слова, он вывел Мару со двора, оставив торговца позади — бледного и оцепеневшего.

Все произошло так быстро, что у Мары закружилась голова. В изумленном молчании она следовала за своим новым хозяином по кривым улочкам, украдкой бросая любопытные взгляды на то, что ей удавалось разглядеть на его лице. Но там были лишь глаз, выступающий нос да полоса белой шерсти, больше ничего. Она пожала плечами и оставила эту затею. Со временем он, без сомнения, покажет свое лицо. А пока… она почувствовала, как при этой мысли внутри разрастается невероятная легкость… а пока она избавилась от Заши! Из всех хозяев, что у нее были, он был худшим. Может, этот новый будет ее кормить.

Ее рука потянулась к поясу, где все еще были надежно припрятаны несколько медовых лепешек. Она нахмурилась. Одну она хотела отдать Тете, бедняжке, которой теперь придется гладить эти ненавистные шенти, так и оставшиеся лежать в корзине. Очень жаль. Она никогда не обижалась на ворчание Теты, зная, что ее дурное настроение большей частью было от голода.

«Неважно, — подумала Мара, и лицо ее прояснилось. — Тета ушла из твоей жизни, как приходили и уходили другие, и их судьба — не твоя забота. Думай о себе, девочка моя! Больше некому».

Пройдя еще немного, они подошли к таверне, окруженной высокой глинобитной стеной. Мужчина свернул в ворота, проигнорировал вход на первом этаже и повел ее вверх по лестнице, пристроенной к зданию снаружи. Когда они добрались до комнаты наверху, он запер дверь и, наконец сбросив плащ, повернулся к Маре.

Ей стоило немалых усилий скрыть удивление. Он был одет в тончайший лен, на руках — чеканные золотые наручи, а на шее — широкое, усыпанное самоцветами ожерелье поразительной красоты. Человек огромного богатства! Но его лицо внушало ей дурные предчувствия. Оно было холодным и каменным, как сам Сфинкс.

— Твое имя, девчонка?

— Мара. Дочь Никого и его жены Ничто.

Его гранитное лицо не дрогнуло, но голос стал ледяным.

— Поосторожней! Остроумие в устах рабыни становится дерзостью. — Он сел на единственный в комнате стул и бесстрастно оглядел ее. — Я наблюдал за тобой на рыночной площади. Ты и дерзка, и беспринципна, и быстро соображаешь. Я как раз искал человека с такими вот качествами. А еще я заметил, что ты говоришь на вавилонском. Полагаю, твое владение этим языком не ограничивается одной лишь бранью?

— Я хорошо говорю на этом языке, — пробормотала девушка. Этот разговор изумил ее еще больше, чем внезапная продажа. Она не могла себе представить, к чему все это.

— Хорошо. А теперь слушай. Я купил тебя не для обычных дел, как ты, возможно, догадываешься. У меня для тебя совершенно особое поручение. Но… — он наклонился вперед, чтобы придать вес своим словам, — это столь опасное поручение, что я даю тебе право выбора, браться за него или нет. Если твой выбор — «нет», тебе стоит лишь сказать об этом, и я немедленно продам тебя другому хозяину. Лишние рабы в доме мне не нужны.

— А если я соглашусь?

— Это может принести тебе скорую смерть, или и того хуже. Но ты увидишь, что опасность имеет свои выгоды. Пока ты будешь подчиняться моим приказам, ты будешь полностью свободна от обычной рабской жизни, а если выполнишь все успешно, я дарую тебе полную свободу.

Мара вцепилась в край стола, что разделял их. В ее душе не было и тени сомнения, но потребовалось мгновение, чтобы унять дикий восторг, что охватил ее.

— Да! Я согласна! — прошептала она.

— Подумай хорошенько. Возможно, ты выбираешь погибель.

— Неважно! Уж лучше умереть, чем быть рабыней!

Он едва заметно улыбнулся.

— Я так и думал. Теперь слушай внимательно. Одна из причин, почему я выбрал тебя, в том, что у тебя внешность девушки из высших сословий — или была бы, если бы твои волосы подстригли и уложили, а лохмотья сменили на приличную одежду. Если все это сделать, как думаешь, сможешь ли ты соответствовать своим изысканным нарядам?

— Что ж, да, полагаю, я смогу сыграть роль человеческого существа.

Он предпочел не заметить сарказма.

— Да будет так. Как ты слышала, я купил тебя именем царицы. Ты будешь служить и царице, и мне, хотя никто об этом не узнает. Никто вообще не поймет, что ты купленная рабыня, ибо ты будешь выдавать себя за свободную деву, дочь ныне покойного жреца из Абидоса. Если кто-нибудь узнает правду, ты умрешь на месте. Ты все поняла?

Мару пронзила новая волна изумления. Его глаза были холодны, рот неумолим. Он говорил именно то, что думал.

— Я поняла, — медленно произнесла она. — Какую службу я должна нести?

— Принцесса из Ханаана, некая Инанни, в данный момент направляется в Фивы, чтобы стать женой юного претендента Тутмоса. У нее свой штат слуг и служанок, но ей понадобится переводчица. — Мужчина наклонился вперед, ткнув в Мару пальцем. — Ты и будешь этой переводчицей. Ты немедленно отправишься в город Абидос, где принцесса проводит неделю в обычных обрядах очищения. Ты разыщешь египтянина по имени Саанх-Вен, который командует кораблями, и отдашь ему вот это.

Он извлек из-за пояса крошечного зеленого скарабея с начертанным на нем именем Хатшепсут. Мара взяла его рукой, холодной от волнения. До сих пор этот человек не сказал ей ничего по-настоящему важного. Что скрывалось за всеми этими странными указаниями?

— Одежда? Волосы? — пробормотала она.

— Саанх-Вен все устроит, — нетерпеливо махнул рукой ее хозяин. — Когда ты покинешь Абидос в свите Инанни в качестве переводчицы, ты будешь подобающе одета и вне всяких подозрений. А теперь…

Он замолчал, пронзив ее сузившимися глазами, и Мара напряглась.

— Оказавшись в Фивах, — тихо продолжил мужчина, — ты сопроводишь принцессу в ее покои во дворце и останешься там на неопределенный срок. Ты, разумеется, будешь присутствовать на всех ее встречах с царем, поскольку она не говорит ни слова на нашем языке, а он не снизойдет до ее. Держи уши востро. Слушай все, что происходит между царем и его окружением — его слугами, писцами, музыкантами. Я хочу знать, кто из этих людей передает его приказы за пределы дворцовых стен. Он каким-то образом отправляет и получает послания. Я хочу знать, как.

Мара уставилась на него, тяжело дыша.

— Короче говоря, я — шпионка.

— Именно так. Если ты так умна, как я думаю, то без труда добудешь эти сведения. Если преуспеешь, награда тебя не разочарует. Но если потерпишь неудачу, случайно или намеренно…

Он не закончил фразу. В этом и не было нужды. Он улыбался так, что по спине Мары пробежал холодок страха.

Она глубоко вздохнула.

— Как мне докладывать вам?

— Предоставь это мне.

— Дозволено ли мне знать ваше имя?

— Не дозволено. Чем меньше ты знаешь, тем меньше у тебя будет соблазна позволить своему остроумию взять над тобой верх. — Мужчина встал, снимая с шеи тяжелую золотую цепь. — Возьми. Этого хватит, чтобы заплатить за проезд до Абидоса. Садись на ближайший корабль. — Снова та же ледяная улыбка. — И помни, я не глупый ученик пекаря. Если эта цепь — и ты вместе с ней — каким-то образом исчезнете по пути к пристани, это будет… прискорбно. Мы поняли друг друга?

— Вполне, — ответила Мара.

— Тогда ступай. Наслаждайся свободой, изысканными одеждами и знакомством с царскими особами — пока можешь. Это может продлиться недолго.

Он откинулся на спинку стула, кивнув на дверь, и Мара поняла, что ее отпускают. Она свободна, свободна выйти за эту дверь, беспрепятственно добраться до пристани и отплыть в Абидос, в Фивы — навстречу приключениям. Больше никаких лохмотьев. Никаких побоев и воровства лепешек. Никакого голода! Вместо этого будут роскошь, дворцовые интриги и азарт; а уж когда она окажется во дворце, то, какими бы ни были угрозы этого человека, перед девушкой, умеющей пользоваться своим умом, откроются безграничные возможности!

Будущее распахнулось перед ней, сияя бесчисленными возможностями, одна заманчивее другой. Сама того не зная, она громко рассмеялась от радости.

Сухой голос мужчины внезапно расколол ее мечты.

— Будь осторожна, Мара. Ты все еще рабыня.

Она пожала плечами и усмехнулась.

— Постараюсь не забыть.

— Я буду рядом, чтобы напомнить, — язвительно заметил он. Он мотнул головой в сторону двери, и на этот раз она ушла, даже не оглянувшись.