Неконх, капитан нильского судна «Серебряный Жук», в который уже раз замер у высокого, изогнутого клювом носа своего корабля и, заслонив глаза ладонью, тревожно вгляделся в даль пристани.

Город, что возвышался за ней, мерцал в знойном мареве, почти лишенный красок в слепящем свете египетского полудня. Дверные проемы казались иссиня-черными на фоне белых стен, переулки тонули в тени; яркие краски парусов и корпусов судов, что толпились в гавани, выглядели блеклыми и нечеткими, и даже зелень Нила скрывал ослепительный блеск водной глади. Лишь небо сияло во всей своей красе, изгибаясь высоким синим сводом над древним Менфе.

Сама пристань бурлила жизнью. Потные носильщики сновали среди групп купцов, яростно торговавшихся над еще не погруженными тюками; моряки, чужеземные и египетские, кишели повсюду, и воздух дрожал от многоязыкого гомона. Погонщик ослов, криками подгоняя груженых скотов, проталкивался сквозь толпу бледнолицых ливийцев; на одном конце пристани трое митаннийских торговцев в одеждах с бахромой из Вавилона бились об заклад, наблюдая за собачьей дракой, а на другом — кольцо орущих сорванцов обступило клетку с обезьянами. Над всем этим стоял густой запах реки — смесь рыбы, ила, мокрой пеньки, смолы и крокодилов.

Но в этой сутолоке нигде не было видно той самой высокой фигуры, которую искал капитан.

Неконх закусил губу и забарабанил по планширю большими, короткими пальцами. Час назад он лишь беспокоился, теперь же напряжение стало таким, что, когда рулевой неспешно пересек палубу и коснулся его локтя, он подскочил, словно ошпаренный.

— Клянусь Сетом и всеми демонами! — взревел он, яростно оборачиваясь. — Дурак! Подкрадываться вот так сзади! Чего тебе?

Рулевой поспешно отшатнулся.

— Груз, — пробормотал он. — Все уложено, хозяин. Мы готовы отплывать.

— Ну и что?

— Мы… э-э… ждем приказаний.

— Так ждите!

Рулевой приложил правую руку к левому плечу в знак покорности и скрылся, бросая на капитана недоуменные взгляды.

Неконх со взрывом выдохнул и стер пот с верхней губы волосатым запястьем. Это был дородный мужчина; суровости его челюсти противоречили кроткие карие глаза, и сейчас он выглядел и чувствовал себя гораздо старше своих сорока лет. На миг он устало прислонился к планширю, глядя вверх по реке, где роскошная барка какого-то вельможи скользила по сверкающей воде, словно гигантский водяной жук, ритмично опуская в воду по двенадцать весел с каждого борта. Затем он выпрямился, сдвинул набекрень свой черный, строго подстриженный парик, чтобы почесать под ним, и раздраженным шлепком водрузил его на место.

Взгляд его машинально обежал «Серебряного Жука», скользя по чистым, выдраенным палубам от двух огромных рулевых весел на корме к высоким мачтам с горизонтально свернутыми парусами; мимо крохотной каюты к сложенным на палубе тюкам с шерстью и шкурами, к гребцам, лениво сидевшим на своих местах.

Да, что касается груза и команды, все было готово к отплытию. Но пассажир? Загадочный, непредсказуемый, сулящий беду пассажир, само обаяние которого било в набат в душе Неконха, — что с ним?

Неконх выругался себе под нос, горячо желая, чтобы его заботы ограничивались лишь грузом и командой, желая знать либо больше, либо меньше. В наши дни в земле Кемт опасно иметь мозги.

Он беспокойно зашагал по палубе, нетерпеливо похлопывая себя по спине сцепленными руками, и вновь прокрутил в голове недолгое знакомство с пропавшим пассажиром. Знакомство это длилось всего десять дней; он впервые увидел юношу в то утро, когда отплыл из Фив в Менфе. Молодой человек — он назвался Шефту — тотчас заплатил за проезд, и, казалось, не было причин думать о нем дважды. Приятный, но незаметный — высокий, лет двадцати, с притягательным в своей неправильности лицом, в простой белой набедренной повязке-шенти и таком же головном уборе, как у тысячи других. Если не считать странной, ленивой грации в его движениях, капитан не находил в нем ничего необычного.

Так было поначалу.

Позже, в долгие, залитые солнцем дни плавания «Жука» вниз по реке, у Неконха появились веские причины присмотреться к своему пассажиру внимательнее. Только тогда он заметил и другие подробности — например, участки чуть более светлой кожи на плечах Шефту, говорившие о том, что он привык носить браслеты, хотя единственным его украшением был диковинный амулет на левом запястье. А еще — отрешенное, задумчивое выражение, так часто и так странно появлявшееся на его молодом лице, и учтивое обаяние, которое тут же скрывало эту задумчивость, стоило ему заметить, что за ним наблюдают. Да и само это обаяние, если вдуматься, было немного странным. С каких это пор ученик писца — а именно так представился Шефту — обладает изысканными и тонкими манерами придворного? Капитан все больше убеждался, что его пассажир — не какой-то безродный бедняк. Порода сквозила в каждой линии его длинного, мускулистого тела, а в голосе слышалась небрежная властность человека, привыкшего повелевать.

Впрочем, Неконх мог бы и не заметить всего этого, если бы не один разговор, который внезапно заставил его сосредоточить все внимание на молодом человеке. Это случилось ранним утром, дней через пять после отплытия из Фив. «Серебряный Жук» проплывал мимо древнего храма, окруженного лесами и грудами камней, вокруг которого суетились рабочие. Неконх, стоя в одиночестве у двери своей каюты, хмуро посмотрел на другой берег и покачал головой.

— Эх! Опять то же самое! — кисло пробормотал он себе под нос.

— Что вы имеете в виду, капитан?

Неконх подскочил. Он не слышал, как пассажир подошел и встал рядом.

— Да вон, перестройку старого храма, — ответил он, указывая рукой. — За последние годы я видел эту картину раз сорок, не меньше. Наша добрая царица Хатшепсут, видно, думает, что золото растет на стеблях папируса! Неужто она собирается восстановить все древние постройки вверх и вниз по Нилу? — Неконх хмыкнул, когда строительные леса и рабочие проплыли мимо кормовых весел «Жука». — Да дело не только в старых развалинах. Одному Амону известно, во сколько пота и налогов обходится таким беднякам, как я, ее новый храм в Фивах!

— Но храм-то прекрасен, — заметил Шефту. — Говорят, все стены внутренних покоев покрыты искусной резьбой.

— Рельефами, изображающими священное рождение Ее Величества, не сомневаюсь, — язвительно осведомился капитан.

— Разумеется. Что может быть лучше такого сюжета? Ведь Хатшепсут рождена самим Солнцем, вскормлена богинями и названа фараоном еще в колыбели.

— Да-да, так она твердит, так она твердит! — неосторожно фыркнул Неконх. — А по мне, так лучше бы на троне Египта сидел мужчина! Этот юный Тутмос, ее сводный брат, — когда он наконец повзрослеет? Вот уже пятнадцать лет она правит от его имени, тратит золото и серебро как воду, шлет корабли — и мой в том числе! — на край света ради собственной забавы, позволяя империи сбиться с курса из-за нехватки бывалых воинов. А царь все никак не достигнет совершеннолетия! Почему? Да это же очевидно, друг мой! Ему не позволяют, да и никогда не позволят! Хатшепсут — фараон, и Египту придется с этим смириться!

— Вы не в восторге от царицы, капитан?

Именно это бесстрастие в голосе заставило тревожные колокола забить в душе Неконха набат. Он резко обернулся и впервые по-настоящему взглянул на своего пассажира: отметил ум на смуглом лице с неправильными чертами, странную улыбку, затаившуюся в уголках губ, опасную настороженность в длинных черных глазах. Неконха прошиб холодный пот. Что он наговорил! Говорить против царицы — измена. Даже упоминать имя юного царя громче шепота — почти измена, не говоря уже о жалобах…

Живо представив себя насаженным на кол посреди какой-нибудь пустыни, он отпрянул к двери каюты.

— Да живет царица вечно! — воскликнул он. — Пусть отрежут мне язык, если он вымолвит хоть слово против Хатшепсут, Дочери Солнца!

— Успокойтесь, капитан. — Голос Шефту был вкрадчив, как кошачье мурлыканье. — Вы лишь высказали свое мнение. Но вы несколько неосторожны. Найдутся те, кто немедля утащил бы вас в дворцовые подземелья, услышь они то, что только что услышал я. — Он дал Неконху мгновение, чтобы переварить эту мысль, а затем небрежно добавил: — Так, значит, вы хотите свергнуть царицу?

— Клянусь Пером Истины, я такого не говорил! — выдохнул Неконх. Он в муке оглядел палубу, а затем зашагал на нос, в самое укромное место.

Шефту последовал за ним с насмешливым видом.

— Мудрая предосторожность, — заметил он, удобно прислонившись к планширю. — Говорят, шпионы царицы повсюду.

— Еще бы! — Неконх был уверен, что говорит с одним из них прямо сейчас. Он вытер пот со лба и попытался сменить тему, но Шефту не дал ему.

— Ее вечные подозрения не беспочвенны. В Фивах есть горстка безрассудных глупцов — вы, без сомнения, о них слышали, — что тайно сговорились, дабы свергнуть Хатшепсут с трона и посадить на ее место юного Тутмоса.

— Я ничего о них не знаю, ничего! Такие смуты уже бывали, и их давили, как жуков. Должно быть, это и вправду глупцы, раз решили попробовать снова!

— Возможно. — Шефту выразительно повел плечами. Он понизил голос, подвинувшись чуть ближе к Неконху. — Но надо отдать им должное, капитан: у них есть отвага. И они твердят, что сражаются за то, чего на самом деле хочет весь Египет. Говорят, это чудовищно, что женщина носит Двойную корону и зовет себя не Царской Супругой, а Царем и Фараоном. Говорят, спины людей ломаются под ее налогами, что с каждой новой статуей, которую она воздвигает себе в новом храме, все отчетливее проступают ребра у детей, а вельможа Сенмут, архитектор, любимец, Великий Повелитель Всего в Египте, таинственным образом богатеет с каждым построенным портиком или мощеной террасой… Говорят, капитан, — я лишь повторяю, вы же понимаете, — говорят, она стала так высокомерна, что скоро сами боги восстанут, дабы покарать ее, а вместе с ней и весь Египет! Должны ли мы позволить…

В голове у Неконха все смешалось. Что задумал этот юный плут, говоря то как шпион, то как подстрекатель? Но нет, конечно, он лишь повторял чужие слова. И все же капитан обнаружил, что запретные речи находят в его душе яростный отклик. Да, это была правда, все это было правдой, и все это знали! Вельможа Сенмут прибрал к рукам все, что только можно в Египте, а что до царицы, этой узурпаторши… «Осторожно, — били в набат колокола. — Ты идешь прямо в ловушку».

Шефту все говорил, тихо и настойчиво:

— Должны ли мы позволить твориться этим преступлениям, спрашивают они? Можем ли мы рисковать гневом богов? Разве эта женщина не несет погибель всей Черной Земле?

Неконх слепо ухватился за безопасный вопрос, ответ на который ему подсказала традиция.

— Первый Тутмос — тот, что был фараоном в дни моей юности, — он теперь живет с богами. Он защитит Египет от их гнева.

— Ради Хатшепсут? — донесся насмешливый шепот. — Ради дочери, что вырвала трон из его рук, не дожидаясь его смерти? Капитан, он сам от нее отрекся, он приказал сбить ее имя со всех своих памятников.

— Не знаю, ради кого, я ничего не знаю! — прорычал Неконх. — Я тебе говорю, ты не заставишь меня произносить изменнические речи! Хатшепсут — фараон. Да будет так! Может, юный Тутмос и не годен в правители. Да, точно! Только слабак мог позволить женщине так долго держать себя в узде — словно кролика в силке!

Мгновение ответа не было. Когда Шефту заговорил снова, его голос был суров и тих, без тени насмешки.

— Вы ошибаетесь, капитан, — сказал он. — Тутмос не кролик, он лев. И еще не сплели той сети, что вечно будет держать льва.

Неконх медленно обернулся.

— Клянусь Благословенным Сыном! — воскликнул он. — В каком же вы стане, юноша? Кто теперь говорит об измене?

Шефту снова откинулся на планширь, лицо его стало ровным и непроницаемым.

— Да никто, друг мой, — пробормотал он. — Мы говорили лишь о силках и кроликах.

Внезапно он улыбнулся. И улыбка эта произвела поразительный эффект. Она озарила его смуглые, неправильные черты обаянием, от которого, казалось, весь мир становился теплее. Нервный пот на лбу Неконха высох, а в горле отпустило спазм. Он даже ощутил неясный восторг, чувство благополучия. И обнаружил, что и сам добродушно ухмыляется.

— Да-да, ты совершенно прав, приятель, — согласился он. — Силки и кролики. Ничего больше.

Шефту поклонился и удалился на другой конец судна, и в тот день разговоров больше не было. Но с того самого часа Неконх с лихорадочным интересом наблюдал за своим пассажиром. К тому времени, как «Серебряный Жук» пришвартовался в Менфе, он был убежден, что Шефту не был и никогда не был учеником писца; более того, он сильно подозревал, что юноша был одним из тех самых глупцов — или героев, — что тайно сплотились вокруг царя.

И он с безрассудным азартом понял, что и сам был бы рад отдать жизнь за такое дело — ради этого необыкновенного юноши, его закованного в цепи царя и Египта, который они оба любили.

И вот, спустя два дня после швартовки, новый груз был уложен и все было готово к отплытию. Но Шефту так и не появился. Он покинул судно, как только оно причалило, договорившись вернуться на нем в Фивы, когда придет время. А затем исчез в путанице глинобитных строений, извилистых улочек и спешащей, кричащей, потной человеческой массы, которой был Менфе. И не вернулся.

Неконх беспокойно мерил шагами свою выдраенную палубу из акации: от планширя к каюте, от каюты к рулевым веслам, и снова к планширю. В его воображении вставали зловещие картины: Шефту схвачен шпионом царицы, Шефту допрашивают под пыткой, Шефту висит вниз головой на городской стене.

«Какой же я дурак, — в отчаянии думал Неконх. — Зачем я так переживаю из-за этого юного проходимца? Может, он в эту самую минуту доносит на меня людям царицы!.. Нет, клянусь Амоном, когда он говорил о царе, он говорил от чистого сердца, я бы поставил на это свой последний медяк! Если бы я сказал ему… если бы я предложил себя и свой корабль ему и царю… тогда бы он посвятил меня в свои планы, сказал, что делать, если он не вернется. Эх! Знал бы я больше — или совсем ничего! Какой же я дурак! Почему он не идет?»

К востоку от пристаней, в другой части города, юная рабыня лет семнадцати сидела в солнечном уголке между кладовыми своего хозяина и садовой стеной. Она склонилась над свитком папируса, который бережно держала на коленях, и ее губы шевелились, пока она читала.

Проводи день в веселье.

Возлей благовония и лучшие масла к ноздрям своим,

Поставь пред ликом своим пение и музыку.

Оставь все злое позади и помышляй лишь о радости,

Пока не придет тот день причалить в земле, что любит тишину.

Проводи день в веселье…

— Мара! — Резкий голос расколол тишину сада. Девушка схватила папирус и сунула его за пояс, полуобернувшись к женщине с угрюмым лицом, появившейся в дверях кладовой. — А, вот ты где, Госпожа Голубоглазая Бездельница! — сердито сказала женщина. — Прохлаждаешься, пока мы все работаем, как и положено рабам! А ну вставай! Хозяйские шенти нужно накрахмалить и заложить в складки!

— Лучше б это был его погребальный саван, — пробормотала Мара, метнув через плечо ядовитый взгляд.

— Да уж, все мы того желаем, — парировала та. — Только Заше до гробницы далеко, а палка у него живее его самого, и ты это узнаешь, если он вернется с торговли самоцветами и застанет тебя здесь. Ну же, давай, поднимайся!

— Иду. Уходи, Тета.

— Нет уж, не уйду, пока не увижу, что ты на ногах и идешь в гладильню. Шевелись! — Тета высунулась из двери еще дальше и с подозрением заглянула Маре через плечо. — Что это ты там прячешь, вороватая дрянь? Опять хозяйский свиток, готова поклясться! Эх-ма! Вспомни, что было в прошлый раз! Он же с тебя чуть кожу с плеч не содрал, дура, одного раза мало? Положи на место, да поживее, а то я за твою жизнь не ручаюсь… Читает она! — проворчала женщина, возвращаясь в дом, в то время как Мара вскочила на ноги и побежала в сторону Комнаты Книг. — Ленивая, как сама хозяйка, а ведь глажки по горло, и за свои барские замашки получит она только трепку!

«Чтоб хефты забрали этого Зашу и весь его род! — кипела от ярости Мара, пока бежала по усыпанной красным гравием дорожке. — Лучше совсем не жить, чем жить вот так! Клянусь, собаки на рыночной площади живут лучше!»

Она отворила тяжелую дверь и, скользнув по прохладным глиняным плитам Комнаты Книг, сунула папирус на место среди других свитков на полках. На миг она замерла, обводя завистливым взглядом один аккуратный свиток за другим — «Поучения Птаххотепа», «Пророчества Неферроху», «Книга по хирургии», «Красноречивый крестьянин», «Сказка Бауфры» — запретные сокровищницы мудрости, поэзии и древних преданий, к которым ей было преступно прикасаться. А ведь Заша мог прочесть из этого не больше, чем его тщеславная и пустоголовая госпожа, проводившая большую часть времени перед зеркалом. Он и писать-то умел лишь собственное имя, а по любому поводу был вынужден звать писца. Губы Мары скривились. Скотина! Пусть она и рабыня, но, благодаря прежнему хозяину, умела и читать, и писать. И говорила на вавилонском так же хорошо, как и на родном языке.

Но что ей было с того? Заша был богат, и только это имело значение. Он был богат и он был свободен.

Она с тоской оглядела комнату, и в этот миг вновь нахлынуло старое, неотступное воспоминание. Все это было так давно и так смутно, что она уже не знала, было ли это наяву или ей привиделось, но когда-то, где-то, а может, лишь во сне, она знала такую же комнату; такую же, только лучше — с высокими потолками, роскошным убранством и полками, уставленными свитками.

Временами она была твердо убеждена, что когда-то жила другой жизнью. Иногда — теперь, когда она повзрослела, уже очень редко — перед глазами даже проносилось мимолетное видение лица, прекрасного, улыбающегося, с голубыми, как у нее, глазами, и смутное воспоминание о ком-то, кто склонялся над ней и смеялся…

Унылое урчание в животе вернуло ее к действительности. «Скоро надо мной будет склоняться кое-кто с палкой, — подумала она. — Лучше убраться отсюда».

Желудок снова запротестовал, напоминая о своей пустоте, и у нее закружилась голова, пока она спешила из комнаты через сад. Она стиснула зубы и туже затянула пояс. Одного она не могла припомнить — времени, когда бы не была голодна.

— Ну что, Тета, свиток на месте, — бросила она, входя в кладовую. — Где драгоценные шенти этого свинопаса, этого сына презренного Куша, любимца крокодилов…

— Аст! Смотри, на своем обычном месте! — проскрипела Тета, указывая рукой. — Доболтается твой язык когда-нибудь, Безрассудная! Хоть раз бы помолчала да поработала!

Тета вернулась к своему занятию — запечатыванию винных кувшинов, и землистый запах глины смешался с запахом горячего крахмала, пока они обе некоторое время трудились в тишине. Вскоре через открытую дверь со стороны кухни донесся новый аромат — аромат жареной дичи.

— Ах-х-х! — простонала Мара, перестав выжимать одну из льняных юбок. — Великий Амон, здесь вообще есть хоть что-нибудь поесть?

Тета вбила глиняную пробку, крепко перевязала ее льняной бечевкой, залила глиной и вдавила печать Заши, прежде чем ответить. Затем она полуобернулась, кивнув на полки, что тянулись вдоль стен.

— Полно, — язвительно сказала она. — Угощайся.

Мара обвела взглядом полки, заставленные кувшинами, бочонками и мешками с сушеной рыбой — все запечатано и неприкосновенно без приказа госпожи. Затем она дожала шенти, швырнула его в корзину и еще раз дернула за пояс.

— Когда-нибудь, — процедила она сквозь зубы, — у меня будет золото. Столько золота, что я смогу есть жареную дичь каждый день. Столько, что смогу купить Зашу, его жеманную женушку и всех его родичей и бросить их крокодилам!

Тета пронзительно рассмеялась.

— Хай, расскажи еще что-нибудь, дура! Рабыней ты родилась, рабыней и останешься, если не помрешь раньше времени от побоев за свою дерзость. Золото! Хай! Золото!

«Да, золото! — думала Мара. — И самоцветы, и лен такой тонкий, что прозрачный, и маленькие алебастровые горшочки, как у госпожи, для краски на веки, и свобода, свобода! Не быть мне рабыней всю жизнь! Когда-нибудь мне выпадет случай — и пусть это будет стоить мне головы, я его не упущу, я его вырву!»

Она швырнула последнюю юбку в корзину и вскинула ее себе на голову.

— Прощай, Тета, — пробормотала она, направляясь в гладильню. — Смотри не свались в голодный обморок на глазах у госпожи — еще обидится!

— Золото! — бросила в ответ Тета, все еще посмеиваясь себе под нос. — Хай! Золото!

Мара с грохотом захлопнула за собой дверь. Она пересекла двор и направилась к гладильням плавной, раскачивающейся походкой, ставшей второй натурой для тех, кто привык носить тяжести на голове. Поставив корзину на табурет рядом с узким столом, она пошла ворошить угли в жаровне, где должны были греться утюги.

«Проводи день в веселье, — иронично отозвалась в ее мыслях Песнь Арфиста. — Помышляй лишь о радости, пока не придет тот день причалить в земле, что любит тишину… Ибо тот, кто ушел, не вернется вовек».

Да, и кто знает, когда наступит этот день причала, быстрый и окончательный? Вот они, ненавистные рифленые утюги, дымящиеся шенти этого сына крокодилов, Заши; а снаружи воздух мягок, и небо синее, как око небес.

Внезапно Мара со всей силы швырнула кочергу в огонь. Она вылетела из комнаты и по усыпанной красным гравием дорожке метнулась к дум-пальме, что росла у садовой стены. Словно белка, она взобралась наверх, цепляясь босыми ногами за грубую кору. На вершине стены она бросила взгляд через плечо на закрытую дверь кладовой, а затем спрыгнула на другую сторону.

Свобода, пусть короткая и дорогая, на несколько мгновений стала ее. Она громко смеялась, ныряя в ближайший переулок и устремляясь по следующей улице в сторону рыночной площади.