Большая общая зала таверны «Сокол» пылала светом и гудела от обычного лязга посуды и разговоров. Хотя было уже далеко за полночь, Ашор все еще ковылял туда-сюда с блюдами рагу и кружками кедского пива, а шары жонглера плели сверкающий узор в воздухе перед одним из самых больших и шумных закутков.

Мара сидела одна в кабинке в дальнем углу, медленно вертя кольцо, что насмешливо подмигивало ей с пальца. Чаша с вином стояла нетронутой на низком столике перед ней; оно выдохлось, и на его поверхности собрались пылинки. Она ждала Шефту с седьмой отметки — пять долгих часов.

Пламя факелов качнулось от порыва воздуха, и она быстро вскочила, взглянув в сторону входа. Но там, в третий раз за столько же часов, появился лишь Неконх. Она снова опустилась на циновку, когда он, переваливаясь, пересек залу и направился к ней.

— Его так и не видать, полагаю? — буркнул он, тяжело опустившись у входа в ее кабинку. Она покачала головой, и он устало провел рукой по щетинистому подбородку и вверх, под парик. — Клянусь Амоном, я уже на пределе. Он должен был вернуться к…

— Неконх, он не вернется! Что-то случилось. Сомневаюсь, что мы когда-нибудь узнаем, что, но что-то пошло не так.

— Хочешь сказать, сдаешься?

— Я подожду еще немного, но это безумие. Ты и сам это знаешь.

Неконх поправил парик и нахмурился, глядя на нее сверху вниз.

— Может, и знаю, но он велел мне быть наготове к отплытию сегодня ночью, а ночь еще не кончилась. Бьюсь об заклад, и он тоже. Я еще не видел ловушки, из которой Сашай не смог бы вывернуться, так или иначе…

— Неконх, ты знаешь, где он на этот раз?

Капитан с беспокойством покачал головой.

— Нет, он мне не все рассказывает, дева. Полагаю, это опасно.

— Да. Это опасно. Он был десять тысяч раз дураком, что пошел на такое, вот насколько это опасно!

— Эх, ну, не смотри так, крошка. Может, еще все обойдется… — Рассеянно похлопав ее по плечу, Неконх взглянул в сторону двери. — Мне лучше возвращаться. Если он придет, а меня там не будет, чтобы принять тот груз…

Он поспешил прочь, его большие плечи поникли. Пламя факелов снова качнулось, когда он вышел.

Мара сидела, ее ноги затекли и онемели, вертя в чаше запылившееся вино. Наконец и она поднялась, нащупала свои брошенные сандалии и надела их. Затем она накинула плащ и медленно побрела через залу. Когда она проходила мимо жаровни, тонкие, сильные пальцы Мифтахьи схватили ее за руку.

— Где он? — яростно прошептала старуха. — Ты ведь знаешь, не так ли? Почему он так опаздывает?

— Госпожа, я не могу рассказать все, что знаю. Но только он знает, что его задерживает.

— Ты могла бы дать мне хоть какой-то намек, если бы захотела! Одно слово о том, когда он будет здесь…

— Я же сказала, я не знаю! — Мара вырвалась. — Может, он никогда не будет здесь! Может…

Что-то в лице Мифтахьи оборвало ее на полуслове — странная морщинка. Она вдруг поняла, что глаза старухи были стеклянными от слез. Мара прикусила губу и, подойдя ближе, коснулась напряженного плеча.

— Госпожа, мое сердце с вашим. Я бы утешила вас, если бы могла.

Неожиданное сочувствие было почти слишком для Мифтахьи; она прижала костлявую руку к губам, наполовину отвернувшись. На мгновение, мучительное для них обеих, она явно боролась, чтобы взять себя в руки. Затем ее рука соскользнула со рта вниз, к ее странному ожерелью из ракушек, и ее лицо застыло в своей обычной сетке морщин.

— Мы не сдадимся, Голубоглазая. Он… придет.

— Да, он придет. — Ложь горчила на языке Мары. Резко повернувшись, она пошла дальше через залу.

Двор все так же был пуст, если не считать лунного света, да и тот казался тусклым и безжизненным. Мара мгновение постояла на пороге, за ее спиной чадил факел, затем вернулась в таверну. Она закажет тарелку рагу, и если он не придет к тому времени, как она поест…

«Дура! — сердито сказала она себе, снова усаживаясь в своей кабинке. — Зачем ты все еще надеешься? Он пропал. Ты даже никогда не узнаешь, что случилось».

Она не могла есть еду, которую принес Ашор, так же, как не могла ответить на тревожный, невысказанный вопрос в его глазах. Она сидела, ковыряя большие куски мяса. Теперь уже было неважно, что она скажет своему хозяину. Она расскажет ему все. Без Шефту царь был обречен, никто другой не смог бы… О, матерь истины, зачем она вообще его встретила? На мгновение ей захотелось повернуть время вспять, отменить все, даже вернуться к гладильным утюгам и привычному ворчанию Теты.

Она швырнула ложку, затем напряглась, когда на нее упала тень. Жонглер Сахуре стоял в проходе кабинки, криво улыбаясь. Три позолоченных шара вкрадчиво кружились над его рукой.

— Живи вечно, Лик Лилии, — приветствовал он ее. — Ты сегодня долго одна. Где наш друг Сашай?

— Не знаю. Ступай прочь! — Мара взяла ложку и принялась есть.

— Странно, — промурлыкал Сахуре. — Часто он приходит сюда, когда тебя нет, но никогда прежде я не видел тебя без него.

Мара испепелила его взглядом, но хранила упрямое молчание.

— Дева-загадка, — мечтательно продолжал жонглер. — Невидимая для бедных смертных, кроме как в часы тьмы, в этом единственном месте. Где же ты скрываешься днем, Око Бирюзы, что сердце мое ни разу не возрадовалось твоему лику ни на рыночной площади, ни на виллах Великих?

— Это не твое дело! — Мара в ярости оттолкнула тарелку. — Ты отбиваешь мне аппетит, жонглер! Прочь!

Он лишь улыбнулся. С видом приятной неги он переменил положение своего кривого тела, и шары легко заплясали в другой руке.

— Да-да, нужно быть осмотрительным. А ты — само воплощение осмотрительности, не так ли, Прекрасная? Ни слова не сказала ты о своих сегодняшних бедах, хотя очевидно, что они тяжким грузом лежат на твоей душе. — Внезапно он наклонился к ней так близко, что его дыхание коснулось ее уха. — Где он? Он опаздывает. Можешь мне доверять, я, как и ты, посвящен в его тайны…

Оттолкнув его, Мара вскочила на ноги, разбрасывая его золотые шары во все стороны и извергая поток брани, включавший несколько вавилонских выражений, которых Инанни никогда бы не услышала.

— Убирайся, говорю тебе, сын сорока демонов! Не стану я слушать твою проклятую болтовню! Прочь! Вон!

Она оборвала себя, задыхаясь, и поняла, что все в таверне обернулись к ней. Наступила пауза; затем Сахуре подобрал свои позолоченные шары и, едва заметно пожав плечами, поплыл через залу.

Мара глубоко вздохнула и снова опустилась на циновку. Доверять этому человеку-хефту? С таким же успехом можно доверять самому рыжеволосому Сету! «Это просто любопытство, — говорил Шефту. — Он предан». Да, возможно! И возможно, его преданность не продавалась так же свободно, как лук на рынке, но она в этом сомневалась!

Все еще слегка дрожа, она наблюдала, как он хладнокровно начал свое жонглирование в другом углу. «Почему, — размышляла она, — я не восхищаюсь этим негодяем, вместо того чтобы ненавидеть его? Он лишь хочет знать, в какой бочке рыба, а разве я не жила всегда так же? И все же я его ненавижу, и более того, боюсь… Эх, забудь о нем, — устало сказала она себе. — Забудь обо всем».

Сидеть здесь дольше не было никакого смысла. Она потянулась за плащом, встала и в последний раз прошла сквозь гул тамбурина и разговоров, сквозь густой запах мяса, навстречу прохладному свежему ночному ветру.

Но на этот раз двор был не пуст. Едва она оставила позади свет факела и шагнула на темные плиты, как услышала щелчок калитки и увидела высокую, закутанную в плащ фигуру прямо за ней.

Мгновение она стояла в ошеломленном недоверии. Затем с криком бросилась к нему, спотыкаясь на неровной земле, протягивая руку, чтобы убедиться…

— Шефту?

Он не был призраком. Он пришел, он был здесь. Она почувствовала такое сильное облегчение, что у нее почти закружилась голова.

— Матерь истины, что тебя задержало, что тебя задержало? Я думала, ты мертв!

— И я тоже, крошка, — прошептал он.

Он прислонился к стене, словно слишком устал, чтобы стоять. Она протянула руку, чтобы коснуться его, но помедлила, охваченная благоговейным трепетом перед тем, где он был и что сделал с тех пор, как она видела его в последний раз.

— Шефту, ты… в порядке?

— Да, я в порядке.

— Но что-то пошло не так?

— Все! Мара… наш факел погас.

— Погас? Прежде чем вы…

— Когда мы выходили из внутренних покоев.

Мара почувствовала, как по рукам побежали мурашки, когда до нее дошел весь смысл этих слов.

— Осирис! — прошептала она. Она закуталась в плащ, дрожа.

— Мы пробовали каждый проход — некоторые по два, по три раза. Амон! Казалось, прошли годы. В конце концов мы наткнулись на нужный. Чистая случайность.

Прошло мгновение, прежде чем она смогла заставить себя думать о чем-то еще. Затем она быстро подняла голову.

— Но вы добились успеха? Вы принесли золото?

— Все, что смогли унести.

— Значит, все кончено! Все сделано и позади.

— Да. Все кончено.

Мара сделала долгий, прерывистый вдох.

— И ты вернулся в целости. Клянешься, что с тобой все в порядке? Шефту, подойди, чтобы я могла тебя видеть. Так темно.

— Темно? Этот двор темен? Милосердный Амон! Ты ничего не знаешь о тьме.

— Нет, возможно, не знаю. Но я не вижу тебя.

Он помолчал мгновение. Затем заговорил другим тоном, очень тихо.

— Я тебя вижу. Ясно, как на солнце. — Он поднял руку и коснулся ее щеки, лотоса в ее волосах. Внезапно он оттолкнулся от стены и заключил ее в свои объятия. — Я думал, что никогда больше тебя не увижу, — прошептал он. — Пять часов я так думал. Ах, Мара, как много меняют пять часов в мыслях человека!

«Он поцелует меня, — подумала она, — он не сможет сдержаться, он должен, должен!»

— Шефту, — выдохнула она. — Значит, было бы тяжело никогда больше меня не увидеть?

Он запустил пальцы в ее густые волосы и, откинув ее голову назад, посмотрел ей в лицо. Затем, пробормотав что-то себе под нос, он впился в ее губы.

Триумф охватил Мару, тут же уступая место чему-то настолько более сильному и глубокому, что всякая другая реальность исчезла. Она обнаружила, что яростно цепляется за него, захваченная чувством более властным, чем все, что она знала. Впервые она не строила планов, не интриговала и не хитрила, ибо это было совершенно невозможно. Она даже не думала.

Прошло много времени, прежде чем он неохотно отпустил ее и притянул ее голову к своему плечу. Минуты шли, и Мара медленно возвращалась к обычной египетской ночи, ко двору — и к холодной реальности. Она была немного напугана. Что же это случилось за время одного поцелуя? Это было не то, с чем она могла играть по своему усмотрению. Нет, совсем наоборот…

Его руки все еще держали ее. Она ощутила их как отдельное чувство, как грубый лен его платка на своей щеке, как камешек, давящий сквозь подошву ее сандалии. Она шевельнулась, и его руки тут же сжались.

— Пусти меня, Шефту, это…

— Я никогда тебя не отпущу. Никогда. — Он прижался головой к ее голове, касаясь губами ее волос, уха, щеки. — Я люблю тебя, Мара.

— О, Амон, если бы это было правдой! — прошептала она.

— Это правда.

На мгновение чистого счастья она закрыла глаза и позволила себе поверить в это. Конечно, он говорил искренне… Да, он говорил искренне — сегодня. Он поцеловал ее, он нуждался в ней — сегодня. Но завтра? Она прекрасно знала, чем кончаются такие вещи. Она открыла глаза.

— Невозможно, — прямо сказала она. — Ты знатный вельможа. Господин Египта.

— Все это неважно. Не после пяти часов во тьме. — Он отстранил ее ровно настолько, чтобы посмотреть на нее, но крепко держал за руки. — Я не говорю легкомысленно, ты понимаешь?

— К утру ты забудешь, что вообще говорил.

Его голос огрубел.

— Не забуду! Я знаю, чего хочу. Лотосоглазая, я устал от наших поединков. Ты разделишь со мной мою жизнь, какой бы она ни была и сколько бы ни продлилась. Достаточно ясно?

— Вполне… ясно. Но ты, должно быть, сошел с ума. Завтра…

Он схватил ее за подбородок и повернул ее лицо к себе.

— Молчи, — прошептал он. Он поцеловал ее, сначала нежно, затем снова, совсем не нежно, и она отдалась этому.

«Неважно, что будет завтра, — подумала она. — Ничего неважно…» Она строила воздушные замки, подобные дворцам.

Шефту резко отпустил ее, опустил руки и отошел на шаг.

— Крошка, это нужно прекратить. — Он сделал глубокий, прерывистый вдох. — Мне все еще нужно показаться там, внутри, чтобы меня не начали оплакивать, как мертвого, а тебе нужно вернуться к своему лодочнику.

— Да, — дрожащим голосом произнесла Мара. Замки все еще стояли, башня над воздушной башней. — Надеюсь, он меня дождался. Ты видел Неконха?

— Прежде чем прийти сюда. Он уже плывет вниз по реке со своими пассажирами. Что до остального… — Шефту подошел ближе, понижая голос. — Ты должна завтра же добиться приема у царевича.

— Да, Шефту.

— Скажи ему, что все в порядке. Дверь заштукатурена и запечатана, как мы ее и нашли, а камни возвращены на место. Теперь в гробнице есть второй обитатель, но…

— В ней… что?

Он молча встретил ее взгляд, и она вздрогнула.

— Неважно, — тихо сказал он. — Не упоминай ничего из этого — ни о факеле, ни о каких-либо проблемах. Все сделано и кончено. Я хочу лишь забыть об этом. Скажи ему, что золото спрятано — под рукой, чтобы оплатить наши обещания, когда придет время. Да, и скажи ему, что вельможа Ха-Хепер — один из нас, я говорил с ним… Осирис! Это было лишь сегодня днем. Кажется, прошел год.

— Ах, Шефту, как же ты, должно быть, устал! — Она порывисто протянула руку. — Ты скоро пойдешь отдыхать?

— Не бойся! — Он улыбнулся, накрыв ее руку своей, и сжал ее крепко, а потом еще крепче. — Мара, — прошептал он.

Внезапно его лицо изменилось. Он разжал ладонь и посмотрел на ее палец. Слишком поздно она ощутила твердый контур кольца, словно огненный обруч, впивающийся в ее плоть.

Она не смогла сдержать невольную попытку отдернуть руку, как не смогла бы вырваться из железной хватки, внезапно ее сковавшей. Она стояла как парализованная, пока он медленно поднимал на нее глаза. Теперь перед ней был прежний, опасный Шефту.

— Я тронут, — тихо сказал он, — что ты так долго хранила эту безделушку на память.

— Ты сердишься, — выдохнула она. — О, Шефту, мне следовало давно тебе сказать. Старик в Абидосе ничего не взял за помощь. Но я боялась, если скажу, ты заставишь меня вернуть его… — Хвала богам, ее голос был на удивление твердым, несмотря на головокружение от страха. — Это было глупо с моей стороны, возможно, даже дурно. Вот, возьми, Шефту…

— Нет, прошу! — Он помолчал мгновение, затем осторожно отпустил ее руку. — Оставь его в знак моего… уважения.

Мара попыталась улыбнуться. Почему он стоял так неподвижно, просто глядя на нее? Он думал. О чем? По этому непроницаемому лицу никогда ничего нельзя было понять.

— Оставлю, если ты уверен, что хочешь этого… Оно приносило мне удачу весь день. Думаю, в нем заключена могущественная сила. Я надела его сегодня, чтобы ты вернулся целым и невредимым, и, может быть, это…

— …я обязан ему жизнью? — плавно закончил он. — Да, возможно, ты права, крошка. Возможно, так и есть. — Он выпрямился, нарочито расслабился и улыбнулся — тепло, доверительно, как умел улыбаться только он. — Я должен тебя покинуть, Лотосоглазая, хотя сегодня, признаюсь, мне особенно не хочется. Будь здесь завтра, как только стемнеет. Для меня это не может случиться слишком скоро.

Сколько в этом было иронии? Он не дал ей шанса выяснить, ибо быстро повернулся, пересек двор и скрылся за дверью таверны.

Мара стояла неподвижно там, где он ее оставил. Луна незаметно ползла выше по ночному небу, и легкий ветерок шевельнул складку ее рукава. Она вздрогнула. Внезапно она сорвала кольцо с пальца и со всей силы швырнула его через двор. Развернувшись, она слепо пошла к воротам, затем замедлила шаг, остановилась. Помолчав, она вернулась, тщательно поискала кольцо и наконец нашла его. Оборванка не станет швыряться состоянием, даже чтобы утолить самое горькое разочарование. Такие жесты — для богатых и защищенных, чьи воздушные замки реальны.

Сунув кольцо за пояс, она поспешила из двора и по темным, зловещим улицам к реке.

«Я в безопасности, — говорила она себе. — Он мне поверил. Конечно, все хорошо. Разве он мог бы так улыбаться, если бы это было не так?»

Да, мог, и она это знала.

* * *