Прошел час, прежде чем лязг лопат прекратился. Шефту, сидевший на камне в нескольких ярдах, ощутил зловещую тишину и поднял голову. Факел дико и одиноко пылал во тьме, освещая проем в завале и каменную лестницу, ведущую вниз, в неизвестность. Наверху стояли Джедет и потные копатели, их глаза были устремлены на него.

Медленно он поднялся и пересек пески, взяв факел у жреца. Внизу лестницы была заштукатуренная дверь с оттиском Царской Печати Некрополя и картушем Тутмоса Первого. Дрожь пробежала по телу Шефту при виде знакомых иероглифов имени старого царя, заключенных в овальную рамку. Он и царевич стояли на этом самом месте много лет назад, в день погребения, и видели, как эта печать была вдавлена во влажную штукатурку.

Губы его разжались, но лишь через несколько мгновений он смог заставить себя говорить. *Даже твой царевич не вправе требовать такого преступления…*

— Открывайте, — сказал он.

Копатели прокрались мимо него вниз по ступеням. Под их зубилами штукатурка крошилась неровной трещиной, постепенно обрисовывая контур двери. У его локтя Джедет шептал:

— Анубис, не карай нас! У нас есть штукатурка, чтобы все исправить, у нас Царская Печать. Все будет как было, когда мы уйдем.

Шефту стало трудно дышать. Дверь, что должна была оставаться закрытой и нерушимой три тысячи лет, распахивалась перед ним со скрипом, что будил эхо в дальних глубинах гробницы. Повеяло спертым, сухим воздухом, который окутал его. Медленно, каждый шаг — усилие воли, он спустился по лестнице и прошел через дверь в Обитель Мертвых.

Он стоял в крошечном преддверии, где каменный пол был усыпан цветами. Он помнил их — последние подношения погребальной процессии, возвращавшейся в верхний мир. Они выглядели лишь слегка увядшими, словно прошла не более недели с тех пор, как их здесь бросили. Но когда он коснулся одного из них носком сандалии, тот рассыпался в пыль столь мелкую, что не осталось и следа. Слегка вздрогнув, он поднял факел. С плотно исписанных стен на него бросились молящие строки из Книги Мертвых:

«Я не творил беззакония против людей! Я не притеснял бедных! Я не морил голодом никого, я не заставлял никого плакать, я не совершал того, что есть мерзость для богов! Я не поворачивал вспять воду в ее время, я не гасил огонь в его час! Раз я знаю имена богов, что с тобой в Зале Двойной Истины, спаси же меня от них, Осирис! Я чист! Я чист! Я чист! Я чист!»

Перед Шефту другая лестница вела вниз, во тьму.

С Джедетом, теснившим его сбоку, и копателями с корзинами, толпившимися за его спиной, он начал долгий спуск. Вниз, вниз, вниз они крались, во тьму столь черную, что факел казался лишь движущейся искрой, в тишину столь глубокую, что в ушах звенело. Воздух становился все более спертым и гнетущим — тот самый воздух, что остался здесь много лет назад, когда внешняя дверь была затворена и запечатана. Хватит ли его для четверых, тяжело дышащих от страха? Пот покрывал лицо Шефту, лишь чтобы мгновенно испариться в иссушающей сухости этого места, стягивая кожу и делая губы непослушными. Тщетно он пытался отогнать мысль о миллионах тонн камня и земли над ними. Чем глубже они спускались, тем тяжелее становился этот гнет, тем удушливее было его осознание.

Наконец ступени закончились в недрах земли. Мужчины на мгновение остановились, слыша собственное громкое дыхание в тишине. Никто не хотел покидать лестницу, которая теперь казалась знакомой и безопасной. Мысли Шефту метнулись назад, к стражнику, что лежал так неподвижно под звездами далеко наверху, и к его товарищам у входа в долину, которые, возможно, уже начали его искать, гадая, почему он не вернулся…

Чувство неотложности овладело Шефту. Они должны спешить, иначе поднимется тревога, и они, выбравшись наконец, угонят в ловушку.

Борясь с нежеланием, он повел их по каменистому полу. Шаг, другой, третий, и свет факела выхватывал из черной пустоты все новые участки. Внезапно из мрака выпрыгнула яркая фигура вдвое выше человеческого роста. Незваные гости отшатнулись, словно от удара, и из горла копателя Усура вырвался звук, наполовину хрип, наполовину стон. Прошло несколько секунд, прежде чем Шефту смог заставить себя поднять факел и обнаружить, что ужасающая фигура была лишь частью процессии, нарисованной вдоль стен того, что оказалось высоким и просторным коридором.

Шефту заставил себя успокоиться, вспомнить этот коридор со дня погребения старого царя. Затем, сжав факел, он зашагал по длинному залу. Все новые и новые ярко расписанные фигуры проплывали мимо них в колеблющемся свете — группа женщин, склонившихся в скорби, с растрепанными волосами; рабы, несущие ларцы с сокровищами и мебель; сановники, шествующие за крытыми санями, на которых покоился огромный саркофаг. Это была погребальная процессия старого фараона, изображенная с точностью в каждой детали и завершавшаяся в дальнем конце зала последним торжественным ритуалом Отверзения Уст. Там, обрамляя дверь, возвышалась нарисованная фигура жреца-сем с его мистическим орудием, а напротив него бог Анубис с головой шакала поддерживал мумию.

Джедет начал петь низким, прерывающимся монотонным голосом:

— С миром, с миром, к Великому Богу… Следуй с миром, с миром, к твоей гробнице в Некрополе, с миром, с миром, в Землю Запада и твою обитель на Темном Ниле… — Его голос звучал тонко и странно в тяжелой тишине.

Факел и сгрудившиеся вокруг него люди двинулись между возвышающимися фигурами и под притолокой двери. Перед ними лежали новые ступени, ведущие вниз — всегда вниз и вглубь, в еще более темную тайну, в еще более густую тишину.

— С миром, с миром…

Голос жреца был нитью звука, то приглушенной узкими стенами лестницы, то гулкой и нереальной в переходе, дрожащей, как дрожал свет факела на резных стенах. Казалось, он не мог остановиться, хотя однообразие этого пения стучало, словно маленькие молоточки, по мозгу Шефту.

Он же яростно сосредоточился, напрягая память на каждом разветвлении прохода. Разветвлений казалось бесчисленное множество, и лишь одно было верным; другие вели к ловушкам или тупикам, западням, устроенным архитекторами старого царя для таких же незваных гостей, как они. Каждый раз Шефту заставлял себя остановиться, тщательно выбрать путь, прежде чем вести дальше. Он пытался ускорить шаг, подгоняемый мыслью о стражнике, но жажда повернуть назад, вопреки его воле, тянула за ноги.

— С миром, с миром, в Землю Запада…

Они подошли к дверному проему. За его порогом находилась первая кладовая — большая комната, заставленная до самых пределов досягаемости дымного света имуществом мертвых. Здесь были колесницы, разобранные и сложенные вдоль одной стены; там — огромное золотое ложе, трон из черного дерева; повсюду — резные стулья и столы, табуреты, подголовники, сундуки и ящики с одеждой, все недвижное, но словно чего-то ждущее. Факел мерцал в неподвижном, мертвом воздухе, но когда Шефту медленно протянул его вперед, стены ожили рядами нарисованных слуг — с медной кожей, в белых одеждах, несущих подносы с фруктами и мясом, кувшины с вином, блюда с хлебом.

Шефту уставился на них. Именно здесь по-настоящему начинался Дом Царя; и это были его слуги. Шефту хорошо знал, что они больше не были просто нарисованными контурами, какими были в тот давний день, когда он шел здесь, скорбя, рядом с царевичем, когда воздух еще был тяжел от погребальной мирры и цветов, а жрецы все еще монотонно пели. В тот миг, когда вино последнего возлияния высохло на полу и сомкнулась безмолвная тьма, эти фигуры преобразились, переродились, ожили той таинственной иной жизнью, что призвала их ка из краски и штукатурки, дабы стали они призрачными слугами мертвого царя. Шефту вздрогнул. Какое право имел он, живой, смотреть на них сейчас?

— Позвольте нам пройти, о Ка фараона, — прошептал он. — Мы не тронем вашу мебель и полотно, мы оставим ваших рабов служить вам, ваши колесницы — возить вас по Сияющим Улицам.

Бормотание Джедета стало настойчивее.

— С миром, с миром, к Великому Богу… Следуй с миром, к твоей гробнице в Некрополе, с миром, с миром…

Через эту комнату, и следующую, и следующую они двигались, и осознание присутствия мертвого царя становилось все сильнее, по мере того как свет факела освещал все больше и больше его достояния. Его присутствие ощущалось теперь повсюду — в кувшинах с медом и мазями, запечатанных его картушем, на полках с его любимыми кусками мяса, в сандалиях, что он носил, в копье, что он метал, в крошечных шкатулках с краской для его глаз. Каждый шаг приближал их к нему. На стенах были его птицеловы и пастухи, его рыбаки, тянущие полные сети, люди, молотящие его зерно или давящие его вино, или изготавливающие его золотые ожерелья, — все работники, неустанно трудящиеся для царского ка, все застывшие в ужасе от оскверняющего света факела и шагов живых людей.

Губы Шефту пересохли, нервы натянулись, как тетива лука. Неужели разреженный воздух становился все труднее для дыхания, или это гневные руки хефтов сжимали его легкие? Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как они покинули звездную ночь далеко-далеко наверху.

Джедет внезапно коснулся его руки. Впереди была дверь — последняя дверь, ибо золотые статуи богини Исиды охраняли ее с обеих сторон. Они яростно-желто сияли в свете факела, когда незваные гости приближались, они ослепляли глаза своим горячим блеском, но не наносили удара. Шефту слышал тяжелое дыхание Усура за своей спиной, когда они проходили под поднятыми посохами и через порог последней и самой священной комнаты — сердца гробницы.

Там они остановились. Даже пение Джедета наконец умолкло; глубокая и полная тишина сомкнулась над ними, пока они стояли посреди застывшего великолепия. Комната была полна сокровищ. Повсюду ларцы, сундуки, резные шкатулки изливали их на пол — драгоценности и атласно-черное дерево, слоновая кость, бледный электрум, высокие алебастровые вазы, выточенные до хрупкой прозрачности, но превыше всего — золото, желтое золото, что подмигивало, сверкало и блестело из каждого угла комнаты.

Сначала Шефту не мог видеть ничего другого. Полуослепленный, он оторвал взгляд от блеска. Перед ним была расчищена тропа сквозь богатое изобилие. В ее конце стояли две статуи девушек в натуральную величину, одна нога была выставлена вперед. Их платья мерцали серебром и сердоликом, а в своих золотых руках они держали корзины с едой. Это были кроткие ушебти, ближайшие хранительницы царя. Они сияли в свете, с их блестящими лбами и вечными глазами из лазурита. Между ними возвышался огромный саркофаг, покрытый льняным покровом, таким тонким, что сквозь его складки просвечивал розовый гранит. На стене за ним сам Великий Бог Осирис приветствовал душу царя в раю, а на других стенах в подавляющем величии выстроилось воинство божеств в мистических головных уборах.

Шефту опустился на колени, более не в силах противостоять благоговейному трепету. Он почувствовал, как всякое ощущение времени и памяти исчезает, все предметы расплываются, кроме спокойных лиц ушебти и саркофага, который они охраняли. Вот он, высший миг, возможно, его последний; ибо он был в присутствии мертвых.

Странный шорох послышался в его ушах. Были ли это темные крылья хефтов или грохот его собственного сердца? Нет, ни то, ни другое…

Разум Шефту встрепенулся, наполнившись вкрадчивым шарканьем сандалий из пальмовых листьев. Усур, копатель, прокрадывался мимо него, его профиль был напряжен, а взгляд неуклонно устремлен на золотые статуи. В поднятой руке он держал камень. В мгновение ока Шефту понял его намерение. Он собирался разбить глаза ушебти, чтобы они не могли видеть то, что должно было произойти.

Шефту бросился на него, пытаясь вырвать оружие из его руки. Мужчина не издал ни звука, но его сила была ужасна. В полной тишине двое напрягались, пока свет факела безумно плясал и мерцал на стенах. Стесненный факелом, Шефту уже опускался на колени в тот миг, когда Каэмуас и жрец одолели Усура и крепко его скрутили. Шефту, шатаясь, поднялся на ноги и схватил камень, занеся его над потным лбом своей жертвы в кулаке, который дрожал от желания обрушить его вниз.

— Удержи руку, мой господин, — донесся тихий голос Джедета. — Не всякий человек может вынести свой страх.

Медленно рука Шефту опустилась, его ярость угасла. Это была правда. Он и сам не выдержал бы сегодня ночью, если бы не цель, что поглощала его настолько, что он не мог обращать внимания ни на что другое. Он покачал головой, пытаясь собраться с мыслями. Этот Усур был вполне порядочным человеком в мире дневного света, ткачом, уважаемым и храбрым не менее других. Но кто из людей готов бросить вызов самим богам? Не этот человек, что сломался, был удивителен, а его товарищ, что все еще держался стойко… С удивлением Шефту повернулся к Каэмуасу и увидел ответ, написанный на его широком и смиренном лице. Это за Сашаем следовал Каэмуас, со слепой преданностью, хотя тот и вел прямо в Землю Тьмы.

Шефту положил руку на массивное плечо, затем повернулся к Усуру.

— Не трогай ушебти. Ты не должен ослеплять хранительниц фараона и оставлять его беззащитным перед врагами. Мы пришли сюда не грабить, а спасать Египет, понимаешь? Боги еще не покарали нас, и, возможно, не покарают.

Он знаком велел Джедету отпустить мужчину, внезапно почувствовав такую усталость, что едва мог стоять. Впереди было еще много дел — нужно было перебрать сокровища, расставить их погребальные подношения вместо взятого золота, наполнить корзины и пронести их через все комнаты, по лестницам и коридорам обратно в верхний мир, затем заштукатурить внешнюю дверь и поставить на ней Царскую Печать… Эх! А как же стражник? Прежде чем запечатать дверь, им придется отнести его вниз, в ту маленькую, усыпанную цветами комнату. Пути богов были странны; этот простой стражник, не отличавшийся ничем, кроме упрямства, обменял свою жизнь на жизнь Египта и будет спать вечно на пороге царской усыпальницы.

Если, конечно, его товарищи не хватятся его…

Эта мысль снова кольнула уставший разум Шефту.

— Живее, — пробормотал он. — Выбирайте самое тяжелое золото.

Он так и не узнал, как долго они трудились там, под возвышающимися изваяниями богов, взвешивая сокровища на ладонях, укладывая массивные чаши, короны, цепи и ожерелья на дно корзин, а драгоценности и ожерелья — сверху. Для Шефту их работа приобрела нереальность лихорадочного сна, в котором неизменными оставались лишь холодная тяжесть золота и звук тяжелого дыхания.

Он был на грани истощения. Борьба с Усуром почти иссушила его силы, и без того подорванные днями напряжения и ночью невыносимой тревоги. Его тревоги вихрились вокруг него — стражник, течение времени, неуверенность в том, смогут ли они выбраться из долины, и превыше всего — глубокая ненависть к тому, что он делал. Каждое его движение, каждая чаша и кубок, что он брал с места, были насилием над целой жизнью сурового учения. «Но это не для нас, это для царя, — говорил он себе. — Лучше нам умереть, чем Египту…»

Матерь Истины, как же трудно дышать! Шефту с усилием выпрямился, с его руки свисала золотая цепь, и нахмурился, глядя на каменную урну, в которую он воткнул факел. Пламя горело мутно и неровно — оно почти догорело, или их голодные легкие поглотили воздух, который ему тоже был нужен для жизни?

— Каэмуас! Зажги новый факел! — приказал Шефту.

Крупный мужчина выпрямился, непонимающе уставился на факел, затем побледнел.

— Господин, — прошептал он. — Мы не взяли другого.

В комнате стало мучительно тихо. Разум каждого наполнился новым страхом, столь первобытным, что он поглотил все остальные, — страхом темноты. Здесь, под землей, тьма была полной, абсолютной, неестественной. Они слишком хорошо помнили, как она следовала за ними и окружала их на всем пути спуска, бесформенное чудовище, сдерживаемое лишь их крошечным пламенем. Они помнили черный лабиринт, ожидавший их теперь, извилины, гулкие залы и лестницы, одинокие коридоры, ведущие в никуда, через которые им предстояло вернуться.

Тихий стон сорвался с губ Усура. Безумие снова овладевало им, и Шефту напряг свою уставшую волю, чтобы противостоять ему.

— Неважно. — Его голос звучал странно. Он боролся, чтобы придать ему твердость, хотя язык казался толстым и онемевшим. — Этот сойдет. Но воздуха здесь осталось мало. Торопитесь.

К его облегчению, необходимость спешить подавила панику Усура. Они с удвоенной силой набросились на золото. Но взгляд Шефту снова скользнул к факелу. Возможно, ему не хватало лишь воздуха, возможно, он снова ярко загорится, когда они покинут эту комнату, где они работали — и дышали — слишком долго. Корзины были почти полны. Комната, лишенная своего блеска, выглядела голой и мрачной.

«Ты должен взять то, что принадлежит ему, вплоть до царской кобры и ожерелья амулетов…»

Голова Шефту пульсировала; он медленно повернулся к саркофагу, проводя языком по губам, но не меняя их сухости. «Будь безжалостен, это нужно сделать», — сказал он себе. Он слабым кивком головы подозвал Джедета; вместе они поспешили по расчищенной тропе, мимо ушебти, к расстеленному краю покрова. Шефту мрачно поднял его, боясь остановиться хоть на миг. Избегая взглядов друг друга, двое мужчин схватили тяжелую крышку и попытались повернуть ее по диагонали на основании. Она не сдвинулась с места.

— Усур! Каэмуас! — задыхаясь, крикнул Джедет.

Копатели подошли, взялись за дело. Теперь имела значение лишь спешка, угасающий факел, тьма. Под напряжением восьми сильных рук толстая плита заскрежетала, сдвинулась на дюйм с ужасающим скрежетом камня о камень и, наконец, повернулась, открыв треугольный проем у изголовья. Факел горел все слабее и слабее; Шефту не смотрел на лицо мертвого царя, а слепо погрузил руки в темную полость саркофага. Они вышли оттуда, нагруженные цельнозолотыми амулетами, стоившими выкупа за царевича. Он заставил себя прощупать еще раз, чтобы найти тяжелый обруч с золотой коброй, что украшал чело. Он извлек его, сияющий, холодный…

— Теперь! — прошептал он.

И снова плечи напряглись в бешеной спешке. Факел слабо вспыхнул, мигнул — крышка со скрежетом встала на место. Шефту бросил на нее покров, вместе с остальными кинулся к корзинам и факелу. Они бежали, их изголодавшиеся легкие хватали воздух.

Через дверной проем, под поднятыми золотыми посохами двух статуй Исиды, между мебелью и грудами оружия, что загромождали пол, — дальше, в следующую комнату, мимо нарисованных рыбаков, молотильщиков, бесконечных полок с добром, по коридору и вверх по трем лестницам, и дальше…

— Нет, стойте! — Шефту остановился, задыхаясь. Он вытянул факел, вглядываясь в стены перед собой, в лестницу позади. Свет тускло осветил проем второго коридора. — Сюда!

Он свернул в него, и по всему телу побежали мурашки. Как легко было его пропустить! Он должен идти медленнее, быть уверенным, что каждый поворот верен. Но если он замешкается, что будет с факелом? Он с тревогой посмотрел на него. Воздух, казалось, стал лучше, но пламя все равно угасало. Значит, дело не в нехватке воздуха, сам факел был почти на исходе.

Быстрее, быстрее, но осторожнее…

Один из копателей споткнулся о порог, и его тяжелая корзина качнулась в сторону, рассыпав поток золота. С проклятием Шефту опустился на колени, собирая цепи и амулеты, хрупкий браслет, ожерелье, украшенное золотыми пчелами.

— Оставь! — выдохнул Джедет, сам схватив горсть-другую и сунув их в корзину. — Оставь остальное! Иди!

Шефту прощупал еще раз, сгреб целое состояние в складку своего плаща и оставил другое там, где оно лежало, когда, шатаясь, поднялся на ноги. Они бежали дальше, мимо груды разобранных колесниц и огромных лож, прочь от таинственных нарисованных слуг на стенах, через коридор, за темный поворот… Мрак внезапно сгустился, навис над ними, как чудовище. Шефту остановился, не в силах разглядеть проход у своих ног. Все взгляды устремились к факелу, как раз в тот миг, когда последнее пламя затрепетало и погасло. Красный уголек еще мгновение тлел, наливаясь багрянцем, пока клубящаяся тьма смыкалась вокруг, а затем умер.

Их поглотила чернота.