Слуги накрывали столы в отделанной желтыми панелями столовой покоев принцессы, когда Инанни вернулась со своего таинственного «поручения», и к тому времени Мара уже долго и с беспокойством размышляла о ее отсутствии. Что она на самом деле знала об Инанни, кроме того, что та тоскует по дому и несчастна? Очень мало, иначе внезапное исчезновение принцессы сегодня днем не застало бы ее так врасплох. Мара не любила сюрпризов. Настал момент, размышляла она, поговорить с Инанни наедине.

Поэтому, как только трапеза закончилась и сирийские женщины, все еще облизывая мед с пухлых пальцев, разошлись по большой гостиной, чтобы поболтать или заняться рукоделием, Мара пригласила принцессу полюбоваться закатом с павильона на крыше.

Несколько минут спустя они уже выходили на продуваемую ветерком лоджию. Над ними небо пылало закатом, волоча за собой алые знамена облаков и окрашивая в розовый цвет мириады белых стен и зданий города, раскинувшегося внизу. Даже Нил казался огненной рекой, зажатой между берегами неестественно яркой зелени.

— Красиво! — воскликнула Инанни, когда они стояли у балюстрады, глядя на все это. Но в ее голосе была нотка тревоги, и она вскоре отступила к кушетке под частичной тенью одного из расписных навесов. Мара, привыкшая к буйной красоте Египта, задержалась на мгновение, чтобы насладиться ею.

— Очень отличается, — тихо сказала она, — от закатов в Ханаане, полагаю?

— Да, там все кажется мягче, и холмы вздымаются, скрывая часть неба, так что оно не кажется таким огромным и огненным, и не чувствуешь себя такой маленькой… Мара, возможно, не стоит говорить о Ханаане.

— Хорошо, — твердо сказала Мара, оборачиваясь к ней. — Тогда давай поговорим о другом. Моя принцесса, почему ты оставила меня сегодня в саду?

— Но ведь я… у меня было поручение… — Огромные темные глаза Инанни встретились с глазами Мары, и их выражение изменилось. — Да будет так, — тихо сказала она. — Это из-за того, о чем я тебе говорила, Мара. Тот молодой человек не хотел говорить со мной, и я с ним тоже. Он искал тебя.

Помолчав, Мара отошла от балюстрады и села на другой конец кушетки.

— Как давно ты это знаешь?

— С того дня, как впервые увидела его в саду лотосов. Мара… я знаю и другое. Я знаю, что неинтересна царю и никогда не буду интересна, и когда я на приеме у него, он говорит не о том, о чем, по твоим словам, он говорит. Здесь какая-то большая беда, и я каким-то образом стала ее частью. Прости, я даже не собиралась тебе об этом говорить, но сегодня я вдруг… мне показалось слишком обременительно снова через это проходить. Хотя мне не следовало об этом говорить.

— Почему нет? Почему ты не сказала мне давно?

— Ну… я… я чувствовала, что тебе будет легче, если я притворюсь, будто ничего не знаю, чтобы ты не беспокоилась об этой части. Но боюсь, я очень плохо умею притворяться. Прости, если я теперь все испортила…

Мара сидела молча, с удивлением изучая пухлое, встревоженное лицо перед собой.

— Это ты должна простить меня, моя принцесса, — сказала она наконец. — Ты показала мне, какой умной я была! — Она встала и снова подошла к балюстраде, но на этот раз не видела ни алого неба, ни тысячи крыш Фив. Инанни пожалела ее — ее. Это было странное ощущение, совершенно новое в ее опыте и сбивающее с толку. Она с некоторым удивлением подумала, не собирается ли она заплакать, а затем решила, что по праву должна смеяться, громко — смеяться над собой. Она повернулась к Инанни и вдруг поняла, что хочет рассказать ей все, вывалить всю историю и молить о понимании. Хоть раз убрать заслонки и впустить другого человека…

— Ты… хочешь услышать остальное? — услышала она свой тихий голос.

— Если ты хочешь рассказать, Мара.

— Хочу, но это безумие. Они убьют меня, если узнают.

Щеки Инанни побледнели, но она тихо произнесла:

— От меня они никогда не узнают, Мара.

— Это никого не волновало бы, кроме меня самой, — с горечью сказала Мара. — Я всего лишь рабыня. Все мои прекрасные одежды и манеры — чужое добро. Не прошло и четырех недель, как я крахмалила шенти и воровала хлеб у мальчишек-пекарей в Менфе. — Мара вернулась к кушетке, вызывающе сбросила сандалии и поджала под себя ноги. — И получала за это порку, как всегда. Для меня все началось в тот день. Незнакомец в белом плаще вошел во двор моего хозяина…

Стоило начать, и стало легко. Она говорила быстро, хоть и тихим голосом, объясняя свою продажу, поразительную встречу с хозяином после, знакомство с Шефту на «Жуке» и все, что произошло с тех пор. Темные глаза Инанни округлялись от удивления, волнения и тревоги, пока она слушала. За ними, над Фивами, дикие алые знамена на небе поблекли до мутно-розовых, и Восток потемнел, но ни одна из них этого не заметила.

— Так это… революция! — прошептала наконец Инанни.

— Да. И вот я, запутавшаяся в обеих ее сторонах! Сначала все казалось простым — мне нужно было лишь назвать имя Шефту своему хозяину, и он осыпал бы меня золотом, дал бы мне свободу. Но теперь… — Мара помедлила, затем неохотно добавила: — Конечно, сейчас ничего не изменилось. Я все еще могу его назвать.

— Но теперь ты этого не хочешь, — тихо сказала Инанни.

— Нет, теперь не хочу. Я дура, не правда ли?

Инанни покачала головой.

— Ты влюблена в этого вельможу Шефту.

Отрицание готово было сорваться с губ Мары, но умерло, встретившись с взглядом Инанни. В конце концов она лишь устало пожала плечами, откидываясь на подушки.

— Мало мне от этого проку. Он считает меня оборванкой и говорит об этом. А завтра он может быть… — Она остановилась. Она не рассказала Инанни об ограблении гробницы и не собиралась. — Его волнует только его царь, — закончила она.

— Тебя тоже, Мара. Ты хочешь, чтобы царь стал фараоном.

Мара кивнула.

— Как я и говорю, я дура. Во имя Амона, с какой стати мне переживать о том, кто правит Египтом? Фараон есть всегда, как и Нил, но такая девица, как я, могла бы прожить всю жизнь, не зная, чье лицо под двойной короной, и не заботясь об этом ни на грош! Хатшепсут… Тутмос… какая разница? У меня свои заботы… — Она оборвала себя, добавив: — Беда в том, что разница есть.

— Возможно, потому, что теперь ты его знаешь.

— Возможно, — медленно произнесла Мара. — Да, и потому, что я наблюдала за ним, и говорила с ним, и видела, как он мечется взад-вперед, словно лев в клетке… Эх, он завоеватель, моя принцесса! У кого еще хватило бы ума устроить то чудо или продолжать плести заговор, когда вокруг одни шпионы…

— Или уделить мгновение, чтобы быть добрым к принцессе, которую он не хочет, — с улыбкой сказала Инанни.

Она имела в виду вазу. Мара вдруг очень обрадовалась этой вазе.

— Да, он и добр тоже. Он великий человек! — «А ты, — сказала она себе мгновение спустя, — начинаешь интересоваться им гораздо больше, чем тебе полезно! Осторожнее, а то попадешь под его чары, как Шефту, и погубишь свою жизнь и все свои планы».

Она сердито встала и снова подошла к балюстраде, где стояла, наблюдая за последним отсветом над холмами и поджимая босые пальцы на прохладных плитах крыши.

— Я все равно дура, — заметила она, когда Инанни подошла к ней. — Разве Тутмос когда-нибудь заметит или вспомнит, что я ему служила? Тьфу! Все фараоны одинаковы.

— Я мало что знаю о фараонах, — сказала Инанни. — Но я видела царицу и видела царя. И они не одинаковы.

— Да одинаковы же! Посмотри туда. — Мара указала на запад, где изящный храм Хатшепсут мерцал в синих тенях под скалой. — Сотни людей погибли в каменоломнях, чтобы высечь для нее эти камни, а другие плыли на край света, чтобы привезти маленькие ладанные деревья. Я знаю, мне рассказывали. И все же завтра царь посылает Шефту — Шефту, своего ближайшего друга, — в путешествие куда более ужасное…

— Возможно, у него нет никого другого, кому он может доверять.

— А возможно, Шефту никогда не вернется! Более чем возможно! И какая тогда от него польза царю или кому-либо еще? Эх, вот тебе и дурак! — сделать такое для любого фараона. Я ему так и сказала прошлой ночью.

— И что он ответил?

Гнев Мары сменился растерянным удивлением, когда она вспомнила, что он сказал.

— Он говорил бессмыслицу. Он сказал: «Я делаю это не для фараона, я делаю это для Египта». Что это значит? Фараон — это и есть Египет. — Она пожала плечами. — Я не поняла этого тогда и не понимаю сейчас.

— Я понимаю, Мара.

Мара с любопытством посмотрела на нее и увидела, что все ее робкое лицо сияет от рвения, словно бледная, круглая луна, проглядывающая сквозь темные тучи ее волос. В синем вечернем свете она выглядела почти красивой в своих шалях и драпировках.

— Ты понимаешь? — медленно повторила Мара. — Тогда скажи мне. Что он имел в виду?

— Египет — это не фараон, Мара, и не эта длинная, зеленая долина с ее черной грязью, которая так отличается от того, что я знаю. Египет — это ни Нил, ни города…

— Тогда что же это?

— Ты, Мара.

— Я?

— И все остальные — народ, все те, о ком ты мне рассказывала, и рыбаки там, на реке, и гончары, и плотники, и им подобные, что выходят из всех тех зданий далеко-далеко, в том, что ты называешь Городом Мертвых, — и их друзья, и их родня… — Инанни всмотрелась в лицо Мары и печально покачала головой. — Увы, это ничего для тебя не значит, правда? В твоей жизни не было ни друзей, ни родни.

— И я в них не нуждалась! — возразила Мара. Жалость, как и мед, может стать слишком приторной на языке. Она наполовину отвернулась от Инанни, опершись локтями на балюстраду, и ее глаза — вопреки ее воле — устремились на поток крошечных, одетых в белое фигурок, что вились по улицам далеко внизу, которые внезапно стали не просто фигурками, а людьми, с друзьями, родней и домами, куда они шли.

— Нет, возможно, ты в них и не нуждалась, — мягко сказала Инанни. — Но многие другие нуждаются. Я расскажу тебе одну историю. Когда мой отец был молод, в Ханаане, во всей Сирии, случился великий голод, и много стад погибло от засухи, и лишь немногие в тот год собрали урожай и имели зерно в своих амбарах. И мой отец, который тогда был царем совсем недолго, но был очень мудр, созвал этих людей и показал им бедняков, умирающих от голода на улицах. А затем он велел им принести свое зерно в его амбары и свои стада на его пастбища, и они так и сделали, и пока голод не прошел, богатые и бедные делили все поровну из общего запаса, который мой отец распределял между ними. Они сделали это не для моего отца, Мара, а чтобы Ханаан мог жить.

— И он выжил?

— Да. В тот год, когда все были ослаблены голодом, враг с Севера обрушился и завоевал многие народы. Но в Ханаане нашлись сильные мужи, чтобы защитить города.

Поток белых одежд почти исчез в синих сумерках, и небо стало фиолетовым сводом. Мара вздохнула и с пожатием плеч отвернулась от балюстрады.

— Это трогательная история, моя принцесса, если они говорили правду. Но какое она имеет отношение к Египту? У нас нет голода, и я не могу представить ни одного знатного вельможу, которого я встречала, кто поделился бы хотя бы зернышком кукурузы с теми работниками гробниц. Взять хотя бы моего возлюбленного хозяина. Хай! Я так и вижу, как он делит свои блага со своими конюхами и слугами… — Мара осеклась, пораженная внезапной неприятной мыслью. Ее последняя встреча с вельможей Нахерехом последовала сразу за приемом у царя. Если ливиец придет сегодня… — Моя принцесса, давай спустимся, — торопливо сказала она. — Темнеет. А мне еще и историю нужно придумать — такую убедительную, чтобы сошла за правду! Пойдем, спустимся, мне нужно подумать…

— Хорошо, Мара, — тихо сказала Инанни. — Мы спустимся. — Она молчала, пока они спешили вниз по лестнице и по коридору. Но у двери в свои покои она остановилась, нежно положив руку на руку Мары. — Мара, я надеюсь, у тебя все будет хорошо.

— Не бойся за меня, моя принцесса. Я что-нибудь придумаю. Постой, у меня даже есть талисман, чтобы защитить меня! — Улыбаясь, она сунула руку за пояс и торжествующе извлекла кольцо, которое надела на палец.

— Оно принесет удачу?

— При условии, что я не буду носить его в неподходящей компании, — сухо сказала Мара. — А теперь я тебе кое-что скажу, хотя и не знаю, мудро ли это… — Она помедлила, затем быстро прошептала: — Кольцо принесло сегодня удачу и тебе, и мне. Если все пойдет хорошо, если все, о чем мы говорили сегодня, сбудется, и царь будет править Египтом, тогда тебе больше не придется оставаться здесь и тосковать по дому в этой ненавистной тебе земле.

— Они… отправят меня домой? — недоверчиво прошептала Инанни.

— У меня есть обещание Шефту. Ну-ну, не смотри так, а то все догадаются, что я тебе сказала! Это всего лишь «если», ты знаешь. Не стоит слишком сильно надеяться.

— Ах, Мара, я постараюсь, спасибо, спасибо… — Инанни попыталась сказать что-то еще, но не смогла, и, скрыв сияющее лицо под одной из своих многочисленных шалей, поспешила через дверь в свои покои.

Сирийские женщины все еще вышивали и болтали, но Инанни прошла мимо них и направилась прямо в свою спальню. «Хорошо, что я ей сказала, — подумала Мара. — Очень хорошо…» Силой вернув мысли к своим делам, она направилась в свою комнату. Что она скажет этому крокодилу Нахереху? Ей нужно было время подумать. «Возможно, — размышляла она, отодвигая гобелен, занавешивавший ее дверь, — я могла бы обвинить этого шпионящего маленького писца в чем-нибудь. Сказать, что он вел себя подозрительно, дружелюбно к царю». Она усмехнулась, закрывая за собой дверь и поворачиваясь в комнату. «Напыщенный маленький осел! Он долго не продержится, если…»

Ее мысли резко оборвались. Чадзар-ливиец невозмутимо прислонился к дальней стене, ожидая ее.

На мгновение ее охватило непреодолимое желание развернуться, броситься обратно за дверь и искать спасения в той толпе сириек, пока последняя из них не ляжет спать. Хорошо развитый инстинкт самосохранения удержал ее. Если она выдаст хоть малейший признак паники…

Она услышала, как ее собственный голос произнес холодно, почти безразлично:

— Вы пришли очень рано.

— Я прихожу, когда меня посылают, — буркнул Чадзар. — Возьми плащ.

— Но я еще не готова. Я пришла лишь за доской для игры в «собак и шакалов». Сирийка ждет, что я буду развлекать ее до отхода ко сну.

— Это не мое дело.

Он оттолкнулся от стены и пошел вперед, пока Мара отчаянно искала другой предлог, чтобы задержаться, выиграть время. Он нахмурился, нетерпеливо пощелкивая кнутом по сандалии.

— Живее! Бери плащ!

Спорить с этим беспокойным кнутом и взглядом того единственного глаза, который начал зловеще поблескивать на бледном, жестоком лице ливийца, было бесполезно. Мара нашла свой плащ и накинула его дрожащими пальцами. Ей придется строить планы по дороге.

Но времени на планы не было, не было времени думать. Прежде чем она смогла побороть свое смятение, она уже была в колеснице, мчащейся по улицам западных Фив. Поездка была такой же дикой, как и прежде, но на этот раз Мара жалела, что она не длилась дольше. Напрасно она пыталась заставить свой мозг работать, когда сошла в темный двор у дома своего хозяина, неохотно прошла через маленькую боковую дверь и вошла в холл. Тот же запах вина и благовоний донесся до ее ноздрей, те же слабые отголоски веселья до ее ушей.

— Перестань мешкать! — прорычал Чадзар, ткнув ее рукоятью кнута. — Думаешь, он будет ждать вечно?

Мгновение спустя она шагнула в маленький, увешанный гобеленами кабинет, и дверь за ней закрылась.

— Ну? — донесся холодный голос ее хозяина.

Рука Мары судорожно сжалась на кольце.

— Живи вечно, о преславный! — услышала она свой голос. — Да устремится твоя тень к свету, да…

— Оставь свои любезности для тех, кто их желает, — язвительно прервал он. — Какие новости?

— Почтенный, у меня лучшие из новостей! Мне удалось помешать царю отослать его слуг. Как я и обещала, все они присутствовали во время приема.

Нахерех ничего не сказал, лишь устроился в кресле и стал ждать. Мара поспешно продолжила.

— Убедить мою принцессу было нелегко, уверяю вас. Я уговаривала и уговаривала, и в конце концов пришлось ее немного подтолкнуть. «Моя принцесса, — сказала я ей, очень строго, хозяин, — моя принцесса, Его Высочество сам считает, что лучше позволить этим слугам присутствовать на приеме. Ну же, они могут заподозрить, что вы их боитесь!» Конечно, она их боится, хозяин, но не любит в этом признаваться. И это решило дело.

Это, действительно, решило дело, хотя и не совсем так, как намекала Мара. Значение фразы «Они могут заподозрить» уловил царь, а не Инанни, и именно он внезапно решил, что слуги должны остаться в комнате. Мара, однако, не видела причин упоминать об этом Сыну Сета с гранитным лицом, сидевшему перед ней.

Вместо этого она улыбнулась, словно ожидая похвалы, и взяла сладость из его золотой чаши.

— И вот, видите, у меня больше не будет этой проблемы, и будет масса возможностей выследить этого гонца…

— Ты его еще не нашла?

— Я не могу быть уверена, — уклонилась она. — Однако я следила за писцом, как вы и велели. От него вам мало пользы.

— Это почему же?

— Царь знает, что он враг. Какой у меня шанс заметить что-то полезное, когда Его Высочество следит за каждым слогом, каждым движением…

— Я думал, ты сказала, что у тебя будет масса возможностей!

— Когда писца не будет, да. Но пока он там…

— Я правильно понимаю, — зловеще произнес Нахерех, — что ты снова пришла с пустыми руками?

Она встретила его взгляд и совершенно ясно увидела, что никакие увертки не сработают. Если она не предоставит хоть какую-то информацию, и немедленно, этот человек тут же ее продаст — или сделает что похуже. У нее пересохло во рту от внезапного страха. Ей нечего было ему сказать — кроме правды. А если она скажет ему правду…

В ее уме возник дерзкий план. Неужели она сможет сказать ему крупицу правды — всего лишь крупицу, убедительную, но не по-настояшему опасную? Если бы она смогла это контролировать… Нет, это было слишком безрассудно, чистая авантюра…

— Ну? — произнес ее хозяин.

Она услышала свой собственный быстрый смешок, свой голос:

— Нет, я далеко не с пустыми руками, хозяин.

Самая безумная авантюра! Она не должна об этом думать, ставки так высоки… Но каковы ее собственные ставки в этой игре? Через пятнадцать минут она может снова оказаться в своих лохмотьях, уворачиваясь от палки нового хозяина, выброшенная в небытие, как горсть мусора. «Заботься о себе, Мара, больше никто не позаботится»… Она бросила кости.

— У меня есть кое-что, но я не знаю, что с этим делать. Возможно, вы знаете, что Его Высочество развлекается, рисуя вазы? Так вот, сегодня утром на столе были разложены десятки эскизов. Большие, маленькие, все с надписями и украшениями. И на одном из них… — Она замолчала, чувствуя, что балансирует на краю пропасти, дрожа каждой жилкой. Чтобы скрыть головокружительный страх, она лениво отвернулась, снова потянувшись к чаше.

— Угощайтесь сладостью! — с тяжелой иронией предложил Нахерех.

— Благодарю! — Она заставила себя насмешливо улыбнуться, и нервы успокоились. Она подошла к стулу и опустилась на его подлокотник. — Мне показалось, что надпись на этой вазе больше походила на послание, чем на украшение…

— Послание! — Он вскочил и навис над ней прежде, чем она успела вздохнуть, рывком подняв ее на ноги. — Клянусь Амоном, прекрати сейчас же лепетать и говори, что ты имеешь в виду!

— Я имею в виду, что это было послание. — Она высвободилась и снова села на подлокотник стула. Теперь она чувствовала себя совершенно спокойно и безрассудно уверенно. Дрожь прошла. — Это было название таверны. Бьюсь об заклад, это место встреч мятежников.

Нахерех мгновение смотрел на нее. Затем он развернулся, достал из ящика дощечку для письма и тростниковое перо и коротко кивнул ей.

— Скопируй сюда.

Она взяла дощечку, быстро набросала вазу и начала рисовать иероглифы по краю ее горлышка. Она слышала тяжелое дыхание Нахереха, склонившегося над ее плечом, а затем тихий звук, уродливый от торжества, глубоко в его горле.

Он взял дощечку, и он улыбался.

— Таверна «Сокол».

— Нет, вы неправильно прочли! — выдохнула Мара. В ужасе она уставилась на нарисованные ею иероглифы, и хотя они расплывались и плыли от страха, она все еще могла различить, что последний из них был не соколом. — Вы неправильно прочли, — повторила она, пытаясь унять дрожь в голосе. — Это сова, хозяин.

— Да, но ты неправильно записала, девчонка, вот в чем беда. Это была естественная ошибка. Несомненно, ты лишь мельком увидела оригинал, а символ сокола легко спутать с совой…

— Нет, я видела ясно! Это был не мимолетный взгляд, я постаралась его изучить.

Он рассмеялся почти дружелюбно.

— Тогда они тоже записали неправильно, возможно, намеренно. Хай! Мало им это помогло! Они имели в виду таверну «Сокол», можешь на это положиться. Я знаю это место.

— Вы его знаете? — слабым голосом произнесла Мара. Дрожь вернулась — она превратилась в рев в ушах, словно она шагнула с обрыва и тошнотворно падала в пустоту.

— Теперь мы их поймали, — говорил он, наполовину себе. — Так вот кто их гонец — перо! Неудивительно, что мы были в замешательстве… Ты хорошо сделала, что заметила это. Да, и я хорошо сделал, что купил тебя! Но я редко ошибаюсь. Я узнаю умную рабыню, когда вижу ее. Ну же, выбери сладость.

— Кажется едва ли… правдоподобным, чтобы такой великий вельможа, как вы, знал о такой таверне. Полагаю, это грязное логово, забитое портовым сбродом…

— О, я никогда не ступал туда ногой. Но я знаю о нем, да, знаю. Постой, я должен подумать…

Мара глубоко вздохнула и откусила сладость. Он знал, было слишком поздно гадать, откуда. Вот он стоял, потирая руки, думая, как он воспользуется своим знанием. Ей лучше помочь ему думать — и быстро.

— Вы поставите шпиона следить за этим местом? — осторожно начала она.

— Да. Нам нужен их предводитель, а не толпа прихлебателей.

— Это будет трудный выбор, хозяин.

— Трудный?

— Выбрать шпиона, которого вы хотите.

— Нет, это не проблема. Перестань болтать, девчонка, я должен думать.

Мара выбрала другую сладость и подошла немного ближе.

— Проблема в хозяине таверны. Вы о нем подумали? Я знаю эту породу и бьюсь об заклад, он ничего не упускает. Особенно этот. Осирис! Когда у него под носом зреет заговор? Он не пропустит мимо себя ни одного чужака, это уж точно, пока этот предводитель где-то рядом. Он вышвырнет вашего писца в два счета. Даже ливийца. Хозяин, ни один мужчина не пройдет мимо него.

Нахерех теперь слушал; его голова повернулась к ней. Мара облизала пальцы и бросила на него взгляд.

— Но я смогу, — добавила она.

Его холодное лицо не изменило выражения, но в его взгляде, скользнувшем по ней с головы до ног, был задумчивый расчет.

— Неужели? — сказал он.

— Почему бы вам не испытать меня? Я устала от дворца и ханаанки. Я смогу найти таверну — я привыкла к таким местам и умею договариваться, чтобы войти и выйти. Обещаю, я справлюсь с любым хозяином таверны.

— А как же дворцовые стражники?

— Я уже подружилась с несколькими из них — просто чтобы скоротать время.

— Тебе не помешает отведать кнута, нахалка. Кто сказал, что ты можешь так вольно обращаться с моими приказами?

— Вы мне не запрещали, хозяин. Что плохого в том, чтобы улыбнуться стражнику? Думаю, один из них выпустит меня навестить ту таверну.

Нахерех опустился в кресло и забарабанил тонкими пальцами по его подлокотнику.

— Нет, это слишком рискованно. Используй мое имя. Не сомневаюсь, ты его уже знаешь.

— Да, вельможа Нахерех, — скромно произнесла Мара. — Ваша слава в Фивах слишком велика, чтобы…

Он прервал ее жестом.

— Ты можешь оставить ту свою принцессу без ее ведома?

— Легко.

Он поднялся и подошел к сундуку в углу, оставив Мару головокружительно-облегченной.

— Подойди сюда, — приказал он. Он развернул папирус; подойдя ближе, она увидела, что он был размечен на квадраты и прямоугольники, как план большого дома. — Это план дворца, — сказал он ей. — Вот караульное помещение, вот твоя комната, у этой лестницы, вот покои царя. А здесь, — он ткнул пальцем в маленький квадрат у одного из дворов, — кабинет, отведенный для моего личного пользования, когда я в Золотом Доме. Думаешь, сможешь его найти?

Мара кивнула.

— Да. Вниз по этому коридору и направо. Это будет третья дверь?

— Четвертая. А теперь слушай. — Он свернул папирус и сунул его обратно в сундук. — Завтра ночью иди в таверну «Сокол». Ходи каждую ночь. Тебе нужно лишь назвать стражнику мое имя. Я пришлю за тобой через три дня, но если узнаешь что-нибудь раньше, я не хочу медлить с новостями. Иди в мой кабинет немедленно, если будут новости. Если меня там не будет, ты найдешь того, кто приведет тебя ко мне.

— Надеюсь, — заметила Мара, — этот кто-то водит лучше, чем ваш ливиец.

— Это будет ливиец. — Он неприятно улыбнулся. — Тебе лучше надеяться, нахалка, что ты сможешь оправдать свою похвальбу.

— Разве вы сами не сказали, что я умна?

— Да. Только смотри, не стань слишком умной для своего же блага. А теперь иди.

Он кивнул в сторону двери, и она пошла, стараясь не обращать внимания на его последнее замечание. Она была не слишком уверена, что уже не сделала именно этого. И все же, она выиграла свою ставку, подумала она, присоединяясь к Чадзару в холле. Шансы были ничтожны, даже страшно подумать, но она удовлетворила того, с каменным лицом, спасла свою шею, а также и шею Шефту, устроив себя шпионом. Более того, ей больше не нужно было беспокоиться о Решеде, который в последнее время становился все более неразумным. Теперь она могла пройти мимо любого стражника, упомянув имя Нахереха. Она хорошо все спланировала. Единственное, чего она не планировала, — это чтобы Нахерех когда-либо узнал настоящее название таверны.

Она последовала за Чадзаром через коридор. Слуга распахнул дверь в его конце и поспешил к ним с подносом пустых тарелок. Привлеченная порывом музыки и смеха, Мара заглянула в комнату за ним, мельком увидела дам в синих париках и придворных, сгрудившихся полукругом у роскошного стола, с большими блюдами фруктов и играющим арфистом, — и прямо перед тем, как дверь захлопнулась, в поле ее зрения метнулась фигура, и мелькнул блеск золотых шаров.

Она остановилась так резко, что спешащий слуга едва в нее не врезался. Он судорожно вцепился в поднос, а ливиец с досадой потянул ее дальше по коридору.

— Твой хозяин всегда нанимает артистов на свои пирушки? — задыхаясь, спросила Мара.

— Откуда мне знать, нахалка? Он меня на них не зовет. Тебя, бьюсь об заклад, тоже. Живее. У меня сегодня есть дела поважнее, чем отвечать на пустоголовые вопросы.

Мара едва его слышала. В Фивах, конечно, были сотни жонглеров. Но если тот, кого она мельком увидела, был Сахуре, то ее больше не удивляло, откуда ее хозяин знает о таверне «Сокол». Сахуре нанимался, когда представлялся случай — «я видел и высших, и низших, принцесс и рабынь…». Он вечно этим хвастался. Да, все сходилось — в узор, который едва не погубил ее авантюру! Возможно, кольцо снова ее спасло.

Задумчиво она шагнула в колесницу и приготовилась к мучительной поездке домой. Сахуре ее не видел, это была улыбка богов. Пока вельможа Нахерех не решит сам посетить таверну, все было в безопасности. Но она была рада, что Шефту ничего не знал о том, что случилось сегодня. Она надеялась, что он никогда не узнает, как легкомысленно и дерзко она играла с судьбой Египта и его царя.