Но ждать было труднее всего. Прошел день, затем другой, а от жреца не было вестей. Шефту рано поговорил с Ашором; копатели были найдены и ждали, хоть и не знали, какова будет их задача. Ждал Неконх, «Жук» был снаряжен и готов увезти людей. Царь ждал вестей, Мара — чтобы их отнести, Шефту — в мучительном напряжении, чтобы действовать.

Впервые за шесть лет колеса его тайной жизни со скрежетом остановились. Все планы теперь зависели от одного, и этот один висел в воздухе, как вопрос без ответа, с каждым часом становясь все более неотложным. Шефту стоило огромных усилий появляться при дворе Хатшепсут с неизменным спокойствием, вести себя как обычно на глазах у своих домочадцев. Труднее всего было скрывать от Мары напряжение, которое он испытывал, парировать ее вопросы, а затем смеяться над ее гневом. Каждую ночь она приходила в таверну за новостями, и он ничего не мог ей сказать. Разговоры их были подобны поединкам. Вместо того чтобы страшиться задания, что все еще висело над ним, он теперь начал жаждать его, чтобы вопрос был решен. Бездействие ныло, как больной зуб.

На четвертый день, вскоре после полудня, не находя себе места от беспокойства, он направился к казармам гвардии царицы, чьи покои и плац занимали обширную открытую территорию позади дворцовых земель. Он застал Хофру сидящим на жестком стуле в своих суровых, почти келейных покоях, в ожидании горна, что должен был созвать его на послеполуденную инспекцию войск.

— Входи, мой господин, входи! — приветствовал его старик, указывая на второй, еще более жесткий стул. — Садись, ощути на себе всю суровость ратной жизни! Хотя, уверяю тебя, это роскошь по сравнению с тем, что те бедолаги на плацу считают своим домом. Эх, что ж, иначе из них солдат не сделать. Жесткие стулья, жесткие постели, жестокий бой.

— И военачальник, столь же жесткий, как и все это, — предположил Шефту, садясь.

Хофра беззвучно рассмеялся.

— Да, они смотрят на меня с почтением, зная, что я чаще спал на каменистой земле, чем они на своих ложах. Они набираются сил, вельможа Шефту, обретают форму. Когда-нибудь у нас здесь будет армия, а не толпа бездельников. Но я тебя предупреждаю… — Старый военачальник понизил голос, и его лицо стало мрачным. — Я обещал им дело. Походы, чужеземные поля сражений, победы, подобные тем, что мы знали в былые дни, во славу Египта. Позаботься о том, чтобы они их получили.

— Не бойся! Дел будет в избытке, как только Тутмос примет командование. Клянусь Пером, наша империя в плачевном состоянии, почтенный Хофра! — Шефту вскочил и принялся мерить комнату шагами. — Каждую неделю приходит новое донесение. В Нубии очередное восстание, серьезное, и вспышка на границе севернее. Хуже того, царь Кадеша поднял всех городских царьков в северной Палестине и Сирии — они объединяются, чтобы бросить нам вызов, а царица ничего не делает, ничего! Наши наместники в отчаянии, им нужно больше людей, больше золота…

— Им нужно! И мне тоже, клянусь Амоном! А она еще и забирает то, что у меня есть.

Шефту остановился.

— Что она делает?

— Сокращает мои силы. Урезает довольствие. Отказывает в поставках. Ты этого не знал?

— Клянусь Пожирателем, нет!

Он слушал с растущей яростью, пока Хофра объяснял. Гвардия, обычно насчитывавшая две тысячи воинов, была сокращена на треть еще до того, как Хофра принял командование. За последние две недели было уволено еще сто человек, а жалованье оставшимся задерживали уже на пять дней.

— А еще шлемы, — прорычал Хофра. — Неделю назад я отправил заявку на двести шлемов для лучников из алой кожи, с хорошей подкладкой и простежкой, с добротной золотой бахромой. Мне нужно было триста, но некоторые из старых еще послужат, хоть и потрепались изрядно! Сегодня утром заявка вернулась — с отказом. Может, она собирается посылать лучников в бой с непокрытыми головами? Нужно что-то делать.

— Что-то будет сделано! — отрезал Шефту. — Сейчас. Немедленно. А что с регулярной армией, теми, кто не в гвардии? Насколько сильно они поредели?

— Более чем наполовину. А что до колесниц и лошадей… — Хофра развел руками.

— Это будет задачей нашего царевича, — сказал Шефту. — Он быстро восстановит регулярные войска, как только мы возведем его на трон. Но чтобы возвести его туда, нам нужна гвардия, в полной силе и хорошо оснащенная. И, клянусь Амоном, мы ее получим! Кто решает по этим заявкам?

— Вельможа Нахерех, Хозяин Оружейных и Белого Хранилища. Тот, с лицом, словно высеченным из гранита. Он и жалованье выдает — когда оно есть.

— Нахерех, — задумчиво произнес Шефту. Брат самого Зодчего — человек, с которым нужно считаться. Шефту слишком хорошо его знал. Не в первый раз это каменное лицо вставало между ним и его целью. Он опустился на стул. — Он правая рука Сенмута, почтенный Хофра, а Сенмут — правая рука царицы. Очевидно, ей нужно золото на что-то другое — на очередную прихоть.

— Разве последняя ее прихоть не была достаточным безумием? — фыркнул Хофра. — Я имею в виду два обелиска. Боги Египта! Как этой женщине такое в голову приходит? Цельные глыбы, без единого шва или даже следа резца…

— Это было лишь начало, — сухо заметил Шефту. Он передразнил: — «„Обелиски — всего лишь тусклый камень и потому недостойны Дочери Солнца. Я желаю, чтобы они отражали…“ Клянусь моим Ка! — внезапно воскликнул он. — Вот зачем ей золото! Ты знал, почтенный Хофра, что она покрывает их электрумом?»

Косматые брови Хофры взлетели вверх.

— Эти рукотворные горы? Невозможно!

— Да. Наша царица любит невозможное. Золото и серебро на каждом дюйме этих чудовищных глыб — я сам видел, как они над этим работали, всего несколько дней назад. К этому времени, бьюсь об заклад, они уже добрались до верха, а казна Египта почти пуста.

— Неудивительно, что ей нужны средства!

Шефту снова был на ногах, мечась по голой комнатке.

— Она не украдет их у гвардии. Слушай, мой военачальник. Ясно, как все произошло. Царица требует еще золота, а Зодчий, как обычно, придумывает решение. «О, Преславное Величество, зачем кормить и одевать две тысячи праздных солдат в мирное время? Сброд, набивающий животы за счет Вашего Сиятельства! А кошелек-то держит мой брат Нахерех…» Ай-и! Он еще пожалеет, что не придержал язык!

Шефту остановился у своего стула, барабаня пальцами по его спинке. Улыбка начала изгибать уголки его губ.

— Но что ты можешь сделать? — вставил Хофра.

— Я могу увидеться с царицей. Я могу сообщить ей, с глубочайшей озабоченностью, о состоянии гвардии. Я могу многократно и громко благодарить Амона за то, что обнаружил ситуацию, пока не стало слишком поздно…

— Хочешь сказать, она не знает об этом?

— Конечно, знает! Но, мой военачальник, если я поведу себя как тот, кто спасает ее от катастрофы, она не признается, что знает. Сначала она попытается выяснить, что же не так с хитроумным планом Сенмута.

— И что ты ей скажешь?

Шефту улыбнулся.

— Почтенный Хофра, Ее Сиятельство Дочь Солнца боится лишь одного — потери своего трона. А что, если намекнуть ей, что помыслы Сенмута могут быть нечисты, что у него могут быть причины желать ослабления ее гвардии, подрыва ее защиты…

— Она никогда в это не поверит! Только не в своего драгоценного Зодчего!

— Неужели? Помнишь Нехсе, который несколько лет назад возглавлял ее великую экспедицию в Пунт? Помнишь Тути, некогда Верховного Казначея, и Неб-ири, совсем недавно Великого Смотрителя ее храма? Что же случилось с этими великими любимцами, почтенный Хофра? Странно, как они исчезли из виду — навсегда.

Хофра бросил на него косой взгляд.

— Я ничего не знаю о таких делах, мой господин. Но я знаю, что эти люди руководили проектами, близкими ее сердцу. Она же никогда ни на миг не интересовалась своей гвардией!

— Скоро начнет, — возразил Шефту. — Бьюсь об заклад на золотую цепь, мой военачальник, что через час гвардия станет главным предметом забот Хатшепсут, а Сенмут — несчастным человеком.

Скептический взгляд старых глаз Хофры встретился с взглядом Шефту через всю комнату, и постепенно сомнение в них рассеялось. Он хмыкнул, и когда пронзительный звук горна прорезал тишину, он поднялся, застегнул свой стеганый панцирь и сменил парик с прямым срезом на кожаный шлем.

— Желаю тебе удачи в этом, мой друг, — сказал он. — Я не волшебник, в отличие от тебя. Но дай мне людей, и я дам тебе солдат — это я могу обещать.

С прощальным кивком он вышел за дверь, что вела на плац, и присоединился к двум адъютантам, ожидавшим его там. Мгновение Шефту стоял, наблюдая, как ряды воинов с медной кожей проходят мимо старого военачальника в ослепительном солнечном свете. Их было и впрямь немного. Когда за ними последовали колесницы с лучниками, он заметил хромых лошадей, поврежденные колеса, людей с непокрытыми головами.

Мрачно улыбнувшись, он вышел из здания, пересек казарменный двор и через ближайшие ворота вошел в дворцовые сады.

Когда час спустя он вышел оттуда, то шел уверенной, упругой походкой человека, не потратившего время зря. Он знаком велел конюху подать колесницу и замер, наслаждаясь свежим ветерком и мыслями о только что закончившейся встрече, чувствуя прилив сил, какого не было уже много недель. Возможно, он даже получит удовольствие от завтрашней пирушки у вельможи Мераба…

Внезапно, словно из ниоткуда, появился лысоватый человечек в одеянии жреца, лениво огляделся, затем, остановившись в паре шагов от Шефту, наклонился, чтобы поправить сандалию.

Сердце Шефту подпрыгнуло, и мысли о пирушке вылетели из головы. Он повернулся к человечку спиной, но придвинулся ближе. В награду ему достался шепот:

— Завтра. В час пятой отметки.

Лысый исчез, оставив Шефту рассеянно смотреть вдаль, в то время как внутри у него все бушевало. Когда прибыла его колесница, он этого не заметил. Резко развернувшись, он поспешил в лабиринт дворцовых садов на поиски Мары.

* * *

— Вот, — пробормотала Инанни. — Этот ягненок готов. Еще один, и шаль будет закончена. Что ты о ней думаешь, Мара?

На другом конце садовой скамьи Мара прервала свое завороженное разглядывание кольца на пальце, чтобы осмотреть квадрат вышивки, который держала Инанни. Она улыбнулась. Инанни вышила цветными нитками искусную картину: зеленый холм, усеянный ягнятами и спящим пастухом, а за ним виднелась квадратная башня сирийского храма.

— Она прекрасна, моя принцесса.

— Но не так прекрасна, как холм в моей памяти… — Инанни вздохнула и вытащила из корзинки для рукоделия еще один моток белой шерсти.

Через мгновение Мара поднялась, подошла к пруду в центре крошечного сада, опустилась на мягкую траву у его края и снова принялась изучать кольцо. Это было то самое тяжелое кольцо из электрума с инкрустированными самоцветами лотосами, которое Шефту дал ей на корабле. Она прекрасно знала, что носить его — опасное безумие, ведь оно, по легенде, давно покинуло ее, став взяткой тому «другу» в Абидосе. Один взгляд на него, и Шефту лишь дождется момента, чтобы перерезать ей горло.

Но как же выпучились глаза этих высокомерных дворцовых слуг, когда они заметили его сегодня утром! Мара усмехнулась при воспоминании. Стоило немного рискнуть, чтобы время от времени ставить их на место — особенно того надменного дворецкого, что смотрел на нее свысока всякий раз, когда заставал ее сбрасывающей сандалии. В следующий раз он дважды подумает, на кого фыркать!

Она задумчиво повертела кольцо на пальце, жалея, что не поддалась искушению поставить дворецкого на место раньше. Ибо она уже была убеждена, что кольцо обладает некой могущественной силой. Все утро удача сопутствовала ей, сглаживала путь, делала легкими самые трудные ситуации. Взять хотя бы утренний прием у царя! Если это не удача…

— Мара, — внезапно произнесла Инанни. — Кто-то идет. Это тот молодой вельможа из сада лотосов! Ах, разве он не был бы красив с бородой?

Мара резко обернулась, увидела Шефту, шагающего по красной гравийной дорожке, сорвала кольцо с пальца и сунула его за пояс прежде, чем Инанни успела договорить. Теперь она поднялась, отряхнула юбку дрожащими руками и как можно беззаботнее пошла вперед.

— С бородой? — пробормотала она. — Я… я никогда об этом не думала, Высочество.

Все в порядке, он не мог заметить этого быстрого движения, а складки ее пояса скрывали твердый комочек под ним. Она спокойно встретила Шефту, когда тот остановился перед ними, улыбаясь.

— Принцесса, радуйся. — Его длинная рука двинулась от губ ко лбу в жесте небрежной грации. — Я несу приветствия фараона. Ее Сиятельство осведомляется о благополучии принцессы Ханаана.

Впервые за четыре дня его глаза ожили. Что-то случилось. Мара поспешно перевела.

— Скажи ему, я довольна, — пробормотала Инанни.

— Она довольна. Что такое, Шефту? Скажи мне, ради Амона!

— Сигнал получен. У меня для тебя указания. Скажи что-нибудь принцессе.

— Высочество, его превосходительство желает знать, если…

— Мара. — Инанни стояла перед ней, в ее манере была странная, нервная решимость. — Я не хочу говорить с этим молодым человеком, и он не хочет говорить со мной. Пожалуйста, не могла бы ты… избавить меня от этого бремени? У меня есть дело в другом месте.

— Но, Высочество!

— Пожалуйста, Мара. — Инанни положила руку на руку Мары и посмотрела ей прямо в глаза. — Беседка там пуста, и сюда никто не приходит. Вы будете совершенно одни.

Она схватила свою корзинку для рукоделия со скамьи, поспешила через сад и вышла за калитку, оставив Мару смотреть ей вслед.

— Что это? — тихо спросил Шефту.

— Не знаю. В последнее время она часто находит предлог, чтобы ускользнуть от меня, — думаю, она ходит к одной сирийке во Дворе Ткачей. Но странно, что она сделала это сейчас… — Мара резко обернулась к нему, внезапно взволнованная. — Неважно! Стоит ли нам сомневаться, когда Амон нам улыбается? Мы можем свободно говорить, если ты хочешь рискнуть. Она сказала правду — сюда никто не приходит.

Шефту бросил быстрый взгляд по саду, затем взял Мару за руку и поспешил с ней к маленькой беседке, что стояла в дальнем конце пруда в рощице акаций. Это было легкое деревянное строение, немногим больше каменной платформы с крышей, но по трем его решетчатым стенам густо вились лианы, а его открытая передняя часть была немного отвернута от калитки, так что, оказавшись внутри, они могли видеть, оставаясь невидимыми. Мара села на мягкий табурет, с восторгом оглядываясь. Здесь все было прохладно-зеленым, испещренным движущимся солнечным светом — маленькими хлопьями и крупинками золота, что просеивались сквозь лианы и взволнованно плясали на белых одеждах Шефту, на ее собственных и на расписном полу, всякий раз, когда ветерок шевелил листья.

— Амон и впрямь улыбается! — пробормотал Шефту, ставя другой табурет так, чтобы можно было наблюдать за калиткой. — Что-то приносит нам удачу.

Мара, ощущая твердый комочек кольца, давивший ей в бок, была совершенно уверена, что знает, что это за «что-то». Но сказала лишь:

— Для меня это был день удачи!

— Что еще случилось?

— Мне так хотелось тебе рассказать. Благослови Инанни за то, что дала мне шанс! Мы видели царя сегодня утром — наконец-то. Как ты знаешь, я пыталась три дня.

— Разве он не сказал, что ты можешь устраивать прием, когда…

— Да, но это не так просто, как кажется! Нужно найти подходящего церемониймейстера, сказать ему одну ложь, а Инанни — другую…

Шефту нетерпеливо прервал ее, взглянув в сторону калитки.

— Неважно. Говори дальше, дева, остальное.

— Остальное тоже было нелегкой задачей! Мне нужно было как-то передать ему твое послание, а комната была полна людей… Да, я знаю, в прошлый раз он всех выслал, но, полагаю, он не осмелился сделать это дважды, боясь вызвать подозрения. Они все шпионы, Шефту.

— Откуда ты это знаешь?

— По тому, как он на них смотрит. — Мара пожала плечами, ловко обойдя вопрос о том, почему комнату не очистили — подвиг, который она сама совершила с немалым трудом, — и поспешила дальше. — Как бы то ни было, они все были там, и мне пришлось быстро соображать, уверяю тебя! Меня спасла Инанни — она и эскизы.

— Эскизы?

Мара усмехнулась, на мгновение остановившись, чтобы насладиться его недоумением. Она смаковала всю ситуацию — уединенную беседку, опасность, их приглушенные голоса, а больше всего — свое тайное веселье от того, как по-другому прозвучит этот рассказ, когда она будет пересказывать его своему хозяину.

— Да, эскизы. Они были разбросаны по всему столу, когда мы вошли в комнату, — листы и обрывки папируса, россыпь перьев и чернил, и все это были рисунки ваз.

Лицо Шефту прояснилось.

— Тс-с! Вазы. Это одно из увлечений царя. Его рука искусна с пером художника.

— Так и говорила Инанни, когда он вошел в комнату. «Если Ваше Высочество нарисовал это, Мара, то он — художник великого таланта. Это самые прекрасные вещи, что я видела в Египте». И смотри, вот он стоит, слыша каждое слово. Не знаю, кто был удивлен больше. Щеки Инанни соперничали с цветами ее шалей.

Шефту усмехался.

— И ему польстило?

— Клянусь моим Ка, думаю, да. По крайней мере, это заставило его увидеть в ней человека, а не сирийскую корову. На мгновение я подумала, что он забудется и заговорит с ней на вавилонском, и тогда горе Маре! Но он вовремя остановился и велел мне спросить, какой эскиз ей нравится больше всего.

— Неужели?

— Да, и она выбрала один, хотя и была напугана до смерти, а все ее вышивки дрожали. — Мара изобразила жест Инанни, робко вытянув указательный палец, а затем отдернув его, словно ее что-то укусило.

— А потом? — усмехнулся Шефту.

— Он рассмеялся, как ты мог догадаться, и скрестил руки на груди, по своей привычке. — Мара выпрямилась, скрестила руки и на мгновение превратилась в царя. — «„Слишком вычурно, — сказал он, — и немного вульгарно. Эх, что ж, будучи сирийкой, она ничего не может поделать со своим вкусом. Скажи ей, я велю изготовить ее из желтого алебастра и доставить ей с моими наилучшими пожеланиями“».

— Клянусь Амоном! Хорошо, что никто, кроме меня, не видит, как ты его передразниваешь! — немного мрачно воскликнул Шефту. — А то могла бы и лишиться своего дерзкого языка.

— Нет, я не дерзила. Я лишь рассказываю, как все было. Право же, я бы не стала над ним насмехаться, Шефту. Я была лишь рада тому, что он сделал для моей бедной принцессы. Ее лицо сияло, словно кто-то зажег внутри нее факел. Думаю, это радовало ее сердце весь день.

— Кажется, ты привязалась к этой варварке, — заметил Шефту, откидываясь назад, чтобы осторожно взглянуть в сторону калитки.

— Может быть. Мне ее жаль, она так одинока, так тоскует по дому, так далеко от него.

Шефту обернулся, на его лице была смесь веселья и нетерпения.

— Мы рискуем здесь своими шеями, чтобы говорить о ханаанке? Я бы хотел услышать больше о твоем удачном утре.

— Да, услышишь. Но я прошу у тебя обещания, Шефту. Когда все это закончится и царь наденет свою корону, ты отправишь Инанни обратно в Ханаан? Скажи, что да. Ее судьба для тебя ничего не значит, будь она в Египте или в Сирии…

— Она поплывет хоть на край света, если хочешь, но продолжай свой рассказ! Какое отношение эскизы имеют к тебе?

— С их помощью я передала твое послание. — Получив его обещание, Мара с готовностью и нетерпением продолжила. — Эх, это была тонкая работа, хоть я и хвалю собственный ум! Помнишь послание? «Тот, что с опахалом, и тот, что с пером, вошли в наш дом». Конечно, я не знаю, что это значит, — невинно добавила Мара, хотя давно уже догадалась, что речь идет о носителе опахала царицы и каком-то другом знатном вельможе — возможно, судье, чьим символом было Перо Истины, — которых убедили присягнуть на верность царю. — Но я поспорила, что Его Высочество прекрасно поймет. Я жонглировала разговором с ловкостью, которой позавидовал бы и Сахуре, пока мы снова не заговорили об эскизах, а затем я шагнула вперед, так импульсивно, и схватила перо, и нарисовала небольшой узор как идею для будущей вазы — и вот, это были опахало и перо рядом с домом, на котором был картуш царя!

— Очень хорошо, право же, — сказал Шефту, который усмехался, слушая. — Прекрасный рассказ, и рассказанный той, кто не считает нужным портить дело ложной скромностью. Поздравляю тебя, крошка, с твоей хитростью, твоей проницательностью, твоей…

— О, придержи язык! Ты бы мог сделать лучше?

Он тихо рассмеялся, качая головой.

— Нет, возможно, и не так хорошо. Сомневаюсь, что… — Внезапно его лицо напряглось от внимания, когда откуда-то из-за садовой стены до них донеслись голоса. Он резко обернулся, чтобы бросить быстрый взгляд в сторону калитки, затем бесшумно вскочил и потянул Мару за собой в самый темный угол беседки. Пока они стояли там, прижавшись к решетчатой стене, голоса становились все отчетливее, и на гравийной дорожке заскрипели шаги.

— …выглядел как человек, только что увидевший хефта лицом к лицу, — говорил один голос. — Я не шучу, мой друг. Что-то случилось между Ее Сиятельством и Зодчим.

— Он не заговорил с тобой?

— Нет, он слишком спешил! Он вылетел из ее покоев, словно за ним гнался сам Пожиратель, и прошел мимо, не взглянув. Я слышал, как он снаружи рычал, требуя свою колесницу, но не стал оставаться, чтобы помахать на прощание. Атмосфера нездоровая, когда он в ярости!

— Эх, надеюсь, он ею подавится, — пробормотал другой. — В прошлый разлив он забрал пять моих виноградников в казну — с царского соизволения. Но я смотрю, теперь их обрабатывают его рабы.

— Следующим он захочет трон, помяни мое слово. Лет через десять…

Голоса затихли, когда двое вышли через другие ворота. Мара глубоко вздохнула и взглянула на Шефту, который, казалось, получил немало злорадного удовольствия от услышанного.

— Кто это был? — прошептала она.

— Два вельможи, которые любят вельможу Сенмута так же, как и я, — сухо ответил Шефту. — Вельможа Ха-Хепер, тот, что говорил о виноградниках. Думаю, мне стоит устроить с ним небольшую встречу в ближайшее время. А теперь слушай, Голубоглазая, нам нужно убираться отсюда. Сегодня вечером меня в таверне не будет, так что тебе приходить не нужно. Но завтра ночью…

— Это завтра то самое?.. — Мара не закончила, но с тревогой вгляделась в его лицо.

— Да, — прошептал он. — Завтра в час пятой отметки, как сказал мне гонец. Все должно закончиться через два часа, если пойдет гладко.

— Если пойдет гладко! — с горечью повторила она.

Он проигнорировал это.

— Так что будь в таверне к седьмой отметке или как можно скорее после. Твой Решед все еще ослеплен тобой?

— Надеюсь. Он уже рвется с поводка.

— Эх, у тебя не будет проблем, у такой умной, такой замечательной, такой проницательной…

— О, перестань! — Но ее хмурый вид исчез, когда он стоял там, смеясь ей в лицо, а солнечные блики безумно плясали на его лице и платке и сверкали на одном из самоцветов в его золотом ожерелье, пока тот не вспыхнул, как звезда.

— Я буду там, с его позволения или без, — пробормотала она. — Да помогут тебе боги! Шефту, береги себя!

— Крошка, я сделаю все возможное. — Он мягко подвел ее обратно к табурету. — А теперь посиди здесь и позволь золотым рыбкам немного полюбоваться тобой. Дай мне примерно сто счетов. Прощай.

Он скользнул за край увитой лианами стены и исчез. Мара слышала его шаги по гравийной дорожке, спокойные и неторопливые. Она не поднимала глаз, сосредоточив внимание на толстых красных золотых рыбках, лениво плавающих между стеблями лотоса в глубине пруда. Нельзя было думать о том, куда он идет, что он должен сделать, прежде чем она увидит его снова, если вообще увидит.

К тому времени, как она трижды пересчитала золотых рыбок, сад уже некоторое время был пуст. Она поднялась, вышла в яркий свет дня и медленно пошла через сад к дворцу.

* * *