На следующее утро, завтракая на крыше-лоджии своей виллы на Улице Сикомор в западных Фивах, вельможа Шефту ничем не походил на простого писца. Он был облачен в халат из царского льна, подпоясанный алой кожей, а рядом с его креслом стоял столик из резного ливанского кедра с фруктами, хлебом, сыром и увитым лилиями кувшином молока. На заднем плане маячил раб-кушит. За балюстрадой простирались обширные рощи, сады и конюшни городского поместья Шефту. Они были велики, но не так, как его родовые владения ниже по реке, где акр за акром пахотных земель — виноградники, пастбища, сады, зерновые поля — каждый год наполняли его кладовые и кошелек. Именно ежемесячный отчет об этих богатствах и зачитывал ему сейчас старик в затейливом парике, стоявший у балюстрады, — Иренамон, мажордом всего имения еще задолго до смерти отца Шефту, вельможи Менкау.

— С молочных ферм вашего сиятельства близ деревни Нехеб — тридцать фунтов сыра, белого и желтого, и двадцать быков на убой. — Голос Иренамона был подобен шелесту сухого пальмового листа. — Кроме того, сто мехов вина доставлено вверх по реке на барже вашего сиятельства «Час Заката» для хранения на складах вашего сиятельства в городе Фивы…

Но его сиятельство думал не о быках и не о мехах с вином, да и к яствам на золотом блюде рядом с ним особого аппетита не проявлял.

Пока его длинные пальцы крошили хлеб и рассеянно перебирали фрукты, его мысли были далеко, в пустынных пустошах Долины Царей. В одном из бесплодных оврагов той дикой местности была некая груда красных гранитных валунов. Она выглядела так же, как и другие груды, разбросанные по долине, словно по прихоти разрушительного гиганта. Но для Шефту она была не такой. Далеко под ней, в огромных и безмолвных залах, высеченных в живой скале, спал тот, чей покой он должен был нарушить, чье богатство — украсть, чье Ка — обречь на нищету.

Страх перед этим лежал камнем на душе с тех пор, как он вырвал это послание у сопротивлявшейся Мары. Хотя он и не подал вида, он всем сердцем ненавидел и боялся своего задания. Но это было не то преступление, о котором она думала, и не было certainty, что хефты-хранители разорвут его душу или хотя бы поразят его слепотой. Ибо было одно, чего Мара не знала, когда бушевала и умоляла его, — а именно, кто был тот царственный спящий. Это был Тутмос I, отец царя — и Хатшепсут. При жизни его высокомерная дочь отняла у него трон, когда он был болен и немощен. Неужели он не пожелает быть ограбленным еще раз, после смерти, если его золото сможет свергнуть ее? Царевич поклялся, что да, и Шефту верил. Он должен был верить. Потому что иначе…

Шефту отогнал это «иначе», вместе с воспоминанием о предсказаниях Мары, когда она в страхе цеплялась за него. Что бы ни сделали хефты, у него не было выбора, кроме как спуститься в гробницу и выйти оттуда с добычей. Это была последняя великая ставка, на которую они с Тутмосом договорились давным-давно, и пришло время ее сделать. Все остальное, что можно было сделать, было сделано…

— …посему, если зерно останется на складах до тех пор, пока… боюсь, ваше сиятельство не слушает.

Шефту с усилием вернул внимание к укоризненному голосу старого Иренамона.

— Да-да, повтори последнее, пожалуйста.

— Согласно расчетам наших речных знатоков, которые никогда не ошибаются, — терпеливо повторил Иренамон, — разлив в этом году будет небольшим, что приведет к скудным урожаям и нехватке зерна в ближайшие месяцы, прежде чем Мать-Нил снова пошлет свой дар Египту. Посему, если часть пшеницы вашего сиятельства, что все еще на складах, останется там, то следующим летом, во время голода, она будет стоить гораздо дороже…

— Я понимаю. Прибереги ее на время голода, непременно, но цены не поднимай, Иренамон. Люди должны есть, могут они платить или нет.

— Как будет угодно вашему сиятельству. — Иренамон кашлянул и зашелестел папирусом. — Однако мы… э-э… продаем много зерна агентам Ее Величества для дворцовых кухонь…

Шефту бросил взгляд на невозмутимо-невинное старое лицо и спрятал улыбку.

— Бери столько, сколько покупатель может заплатить. Оставляю это на твое усмотрение.

Старый слуга поклонился и без дальнейших комментариев продолжил зачитывать свои списки, но Шефту знал, что свежий поток золота из казны Хатшепсут скоро хлынет в его сундуки. Если, конечно, к следующему лету казна не будет принадлежать Тутмосу.

При этой мысли его охватил трепет. После шести долгих лет трудно было поверить, что конец всему этому близок. И все же планы, которые они с Тутмосом строили так давно, были почти завершены, работа почти закончена. Изощренное здание власти Хатшепсут теперь походило на дом, стоящий на песчаных столбах. Привлечение Хофры для контроля над армией еще больше ослабило фундамент. Оставалось лишь несколько вельмож, все еще упрямо верных царице из страха за свои богатства и будущее. Их нужно было переманить на свою сторону — убеждением и золотом, величайшим из всех убедителей.

Шефту мрачно улыбнулся, бросая хлеб голубям, что вышагивали по балюстраде. Его мнение о ближних было не таким, как шесть лет назад. Он больше не верил, даже в глубине души, что существует мужчина или женщина, которых нельзя купить за золото. Различались лишь их цены. Эти последние, осторожные, будут стоить целого состояния фараона, и фараон должен будет его предоставить — тот, что спал под грудой валунов в Долине Царей…

Его мысли в двадцатый раз за утро сделали полный круг. Шефту резко встал со своего кресла, и голуби с шумом крыльев разлетелись. Иренамон прекратил читать, затем начал сворачивать свой папирус.

— Мой господин утомился делами, — тактично сказал он. — Право же, утро слишком прекрасно для них. Эх, когда я был в твоем возрасте… Приказать ли приготовить лодку и метательные палки, чтобы развлечь тебя?

— Нет, старый друг, у меня нет времени на охоту. Но молю тебя, давай закончим эти отчеты в другой раз. Мне нужно ехать в храм в течение часа. Спустись вниз и скажи цирюльнику приготовиться.

Когда старик повернулся к лестнице, Шефту с извинением положил руку ему на плечо.

— Прости мою невнимательность, Верный. У меня много забот.

Лицо Иренамона с надеждой просветлело.

— Вот как! Неужели… Мой господин, возможно, встретил какую-нибудь юную даму?

— Юную даму? — С некоторым трудом Шефту изобразил беззаботную улыбку. — Терпение, Иренамон. Когда-нибудь, обещаю тебе, давно пустующее место моей матери за столом будет занято. Но сейчас… Эх, ступай же, ступай!

Юная дама!

Раздраженно повернувшись, когда мажордом заковылял вниз по лестнице, Шефту знаком велел рабу налить ему чашу молока. Но даже лотос, обвивавший кувшин, напомнил ему два насмешливых глаза, синих, как эмаль, под раскосыми бровями. Во имя Амона, почему он должен постоянно думать об этой оборванке! Ибо она была оборванкой — вспомни рыночную площадь в Менфе, вспомни, как она проснулась на лодке, с пятном на лице и диким вызовом в позе. И все же дюжину раз на дню он ловил себя на том, что думает о ее плавной походке, завороженно размышляет о какой-то неуловимой линии ее щеки или шеи, погружается в мысли о форме ее губ. Да, и вспоминает — слишком живо — податливое тепло ее тела в своих объятиях… Осирис! Прошлой ночью во дворе таверны он едва не занялся с ней любовью, едва не забыл, что она — беспринципная маленькая бродяжка, связанная с ним лишь угрозой и взяткой. Он не должен забывать! Эта дева выведает тайны у самого Сфинкса!

Его сиятельство с силой поставил чашу и спустился по лестнице. Демоны! Прошлой ночью он наговорил лишнего, почему бы не признать? Он, Шефту Осторожный. Она знала гораздо больше, чем он когда-либо намеревался ей рассказать, и все же он боролся с желанием говорить еще. «Разве ты не научился, — язвительно спросил он себя, — не доверять каждой девице, что плачет у тебя на плече?»

Он прошел по коридору и через богато обставленную гостиную, так же слеп к ее солнечному, знакомому уюту, как и глух к приветствиям пары домашних рабов, пожелавших ему доброго утра, когда он проходил мимо. Как легко было бы там, в лунном свете, отбросить всякую осторожность, крепко обнять ее и прошептать, что она не должна бояться; никакие хефты не причинят вреда тому, кто пришел лишь для того, чтобы передать дары мертвого царя его живому сыну, — сказать ей даже имя царственного спящего и место, где он покоится… Шефту похолодел от этой мысли. Неужели дева околдовала его, что он готов был пойти на гибель, лишь бы осушить ее слезы? Он должен прийти в себя! Он вел себя так же безрассудно, как тот юный… тот красивый юный стражник.

— …но боюсь, я не расслышал. Желает ли мой господин, чтобы я вернулся позже?

Шефту резко обернулся. Он стоял посреди своих собственных покоев, но не помнил, как сюда попал, так же, как и не помнил о присутствии цирюльника, хотя тот, должно быть, уже обращался к нему. Он с трудом собрался с мыслями, проклиная Мару и собственное помутневшее сознание.

— Нет, ты нужен мне сейчас, Тот, — пробормотал он, снимая халат. — Готовь свои бритвы немедленно, я спешу.

Ощущение прохладных мазей и скользящей по подбородку бритвы вернуло дню ощущение нормальности, и он был благодарен цирюльнику за молчание, которое позволило ему прийти в себя. Когда аромат сандала от последнего лосьона наполнил воздух, Шефту встал, проводя рукой по челюсти.

— Ты, как всегда, мастер своего дела, Тот. Позови немедленно моего гардеробщика и скажи одному из конюхов запрячь Эбена и Ветра-Стремительного в мою легчайшую колесницу.

Десять минут спустя вельможа Шефту вылетел со двора и помчался по Улице Сикомор к реке. Плюмажи развевались над гладкими черными головами его коней, солнечный свет сверкал на его золотом ожерелье и тысячах кусочков цветного стекла, вставленных в спицы колес его колесницы. Съехав с парома на многолюдные улицы восточных Фив, он бросил горсть медяков ожидавшей его толпе набережных оборванцев, затем свернул на Аллею Сфинксов, которая пересекала город и вела его прямо через высокие бронзовые ворота Храма Амона.

Он сошел с колесницы, ища, кому бы передать поводья. Огромный двор кишел нищими, спешащими жрецами, фиванцами в белых одеждах, что покупали ладан и храмовые подношения у торговцев, чьи лавки выстроились вдоль стен. Жертвенные птицы квохтали и бились в клетках, жалобно блеяли ягнята. Запах пыли, животных и священных мазей смешивался с ароматом свежих лилий на прилавке цветочницы.

— Хай! Радуйся, господин!

Старый разносчик заметил его, поставил свой лоток с освященным хлебом и поспешил вперед, чтобы перехватить поводья. Бросив ему несколько дебенов, Шефту пробрался сквозь толпу в просторные, обрамленные колоннами коридоры самого храма.

Он нашел жреца, которого искал, в крошечной комнатке у святилища Хатхор. Джедет был спокойным, тучным мужчиной с лицом, подобным луне, в леопардовой шкуре жреца-сем поверх белоснежных льняных одеяний. Он связывал лук в полые круглые пучки, подобающие для жертвенного стола, но при виде Шефту остановился.

— Ваше сиятельство, радуйтесь! — Он тотчас же шагнул вперед, знаком велев помощнику взять на себя его работу. — Есть ли какое-то дело, в котором я могу вам служить?

— Да. Оно касается поминального святилища гробницы моего отца. Я хочу увеличить число хлебов и кувшинов с медом, оставляемых для его Ка каждый месяц. И вдобавок…

— Тысяча извинений, мой господин. Прошу, пройдемте в более удобные покои, чтобы я мог предложить вам прохладительные напитки. Моя личная комната подойдет…

Шефту последовал за плотной, величественной фигурой из преддверия и по коридору, обрамленному столь массивными колоннами, что даже Джедет казался рядом с ними хрупкой щепкой. Как только дверь маленькой комнаты плотно затворилась за ними, бесстрастное выражение исчезло с лица жреца.

— Это сигнал? Мне отдать приказ?..

— Нет, мой друг. Время еще не пришло. Право же, оно и не придет никогда, если мы с тобой не совершим последнюю невозможность. — Шефту вздохнул, и тяжесть страха снова навалилась на него. — Садись, Джедет. Я скажу тебе, что мы должны сделать.

Круглое лицо жреца становилось все мрачнее и мрачнее, пока он слушал. Когда Шефту закончил, в маленькой комнате воцарилась тишина. Затем Джедет грузно поднялся и подошел к столу, где замер, глядя на стопку свитков.

— У тебя есть план? — пробормотал он.

— Да. Нам понадобятся два копателя — люди, которым мы можем доверять, что они будут молчать. Ашор их найдет. А чтобы обеспечить их молчание, после того как дело будет сделано, я отправлю их в самое дальнее свое имение, жить в роскоши — и уединении, — пока не станет безопасно их отпустить. Я знаю одного речного капитана, который все это устроит. Что до тебя, ты должен достать Царскую Печать.

Джедет резко обернулся, его глаза выкатились.

— Но я не могу этого сделать! Только верховный жрец Города Мертвых…

— Я знаю. Но ты должен это как-то провернуть. Слушай.

Джедет слушал, и выражение его лица медленно менялось. Он вернулся к своему креслу и опустился в него, лицо его было напряженным, а голос — тихим, когда он задал пару вопросов. Наконец он кивнул.

— Думаю, это можно сделать. Если только стража в Долине… — Он на миг закусил губу, затем тяжело пожал плечами. — Эх, план насквозь пронизан опасностью; но что сейчас не так? Лучше нам умереть, мой господин, чем Египту. — Он встал, коснувшись лба и груди. — Я сделаю все возможное и пришлю весть. Да пребудут с нами боги.

«Лучше нам умереть, чем Египту», — повторил про себя Шефту, медленно шагая обратно по коридору. Его взгляд скользнул по колоннам, что тесно и массивно вздымались по обе стороны, устремляясь ввысь, пока их резьба не терялась в туманной дали над ним. Древние, древнее самой памяти, они, как и сам Египет, простоят неизменными еще тысячу лет. Да, и Египет тоже, и неважно, кому придется умереть! Достаточно будет одной смерти, мрачно подумал Шефту, — смерти разукрашенной самоцветами и своенравной царицы…

Он свернул за угол и зашагал по переходу, не замечая и не заботясь, куда он ведет. Несколько мгновений спустя, разбуженный слабым, неровным стуком молотков, он остановился и огляделся. Нахмурившись, он понял, что забрел в Северное Крыло. Он не был здесь с прошлого лета и тогда поклялся, что больше никогда не придет.

Медленно он повернулся налево. Там, всего в нескольких шагах, был вход в зал, который Тутмос I построил как свой царский дар богу. Шефту пошел к нему с застывшим лицом, и стук молоточков ювелиров становился все громче. У высокого дверного проема он остановился, глядя в огромную, залитую солнцем залу.

Там, посреди зала без крыши, стояли новые обелиски царицы. Значит, это был не кошмар, а семьсот тонн твердой реальности — чудовищные каменные иглы высотой в девяносто семь футов, взмывающие прямо в сияющее небо. Взгляд Шефту проследовал по всей их длине, часть которой в данный момент была скрыта лесами, на которых роились золотых дел мастера. Он хорошо помнил тот день прошлым летом, когда эти громады плыли вниз по реке из каменоломен на флотилии соединенных барок, казалось, тянувшейся до самой Нубии. Никто никогда не видел ничего подобного, ибо они были высечены из цельных гранитных глыб, без единого шва или стыка, и — поскольку царица была нетерпелива — всего за семь месяцев. На них была надпись, клятвенно это подтверждавшая.

Как, во имя Амона, руки смертных смогли это совершить? Это было почти невозможно. Так же, как и поднять обелиски здесь, внутри самого храма. Но Хатшепсут хотела их здесь, и вот они стояли, хотя для этого пришлось снести множество прекрасных кедровых колонн ее отца и всю крышу зала, чтобы освободить для них место. Шефту с горечью смотрел на обломки, вспоминая треск кнута и муравьиный рой людей, что напрягались на канатах, падали, умирали, и их топтали свои же, пока с содрогающим медленным движением огромные стволы вставали на место, — памятники гордыне и злобе Хатшепсут.

А теперь… Взгляд Шефту переместился на леса, сквозь которые на солнце блестела растущая поверхность бледного золота. В ярости он повернулся и зашагал обратно ко двору, и слабый стук молоточков ювелиров следовал за ним. Сквозь этот звук он снова слышал голос Хатшепсут: «Мое Величество недовольно. Обелиски — всего лишь тусклый камень и потому недостойны Дочери Солнца. Я желаю, чтобы они отражали лучи Ра всей своей поверхностью. Они будут покрыты электрумом…»

Расточительство за расточительством, пока сами боги не возмутятся! Она принесет гибель Черной Земле…

Тусклая тишина храма резко оборвалась, когда Шефту шагнул в шум, пыль и смешанные запахи внешнего двора. Это было словно погружение в другую стихию, и потрясение отрезвило его и рассеяло гнев.

«Глупец, гневом ничего не добьешься, — сказал он себе, собирая алые поводья и щелкая кнутом над крупами коней. — Пусть у нее будут ее обелиски — скоро у нее не останется ничего другого. А что до предстоящего дела, не думай о нем сейчас. Джедет все устроит. Тебе остается лишь ждать».