Поток шума и золотого света хлынул из-за дородной фигуры мужчины, заслонившего вход.

— Хай! Капитан, это ты! — радостно воскликнул он, отступая, чтобы пропустить Неконха и Мару. — Входите, входите! А ты кто будешь, голубушка?

— Ее зовут Голубоглазая, — буркнул Неконх, прежде чем Мара успела ответить. — Подруга нашего друга… он здесь, Ашор?

— Да-да, здесь. — Тавернщик закрыл за ними дверь, его широкое лицо расплылось в улыбке. Это был настоящий исполин, необъятный в поясе, с простодушным лицом, одетый в мятую шенти и огромные медные кольца в ушах. Он засеменил впереди, серьги подпрыгивали, а пузо плыло впереди него, через крошечный предбанник в большую квадратную комнату, задымленную от света факелов и пахнущую пивом и жареным мясом.

Вдоль стен располагались закутки, отделенные друг от друга перегородками по плечо, но открытые в общую залу с жаровней, в которой ярко пылали угли. В закутках, стоя на коленях на тростниковых циновках перед низкими столиками, сидели посетители Ашора — в основном мужчины, с редкими вкраплениями женщин и случайным бородатым чужеземцем. Они ели, пили, шумно играли в «чет-нечет» или просто тихо беседовали за чашами пива или финикового вина. Одна компания пьяно ревела, одобряя фокусы жонглера, выступавшего у их стола; за соседним два серьезных старика, один толстый, другой худой, молча и сосредоточенно играли в «собак и шакалов». На другой стороне залы танцовщица изгибалась и принимала позы под звон своего тамбурина и жалобный плач флейты слепого музыканта.

В самом центре, помешивая варево в кипящем над жаровней котле, стояла крошечная, иссохшая женщина. С ее пояса свисала металлическая петля, унизанная кольцами-монетами — медными и серебряными дебенами. Любопытное ожерелье из раковин отягощало ее узкую грудь, а глаза у нее были самые зоркие и подозрительные из всех, что Мара когда-либо видела. Не отрывая от них своей длинной ложки, она проводила взглядом новоприбывших через всю комнату.

— Моя жена, Мифтахия, — пыхтя, произнес Ашор, заметив, куда смотрит Мара. — Удивительная женщина. Она здесь за штурвалом, не правда ли, капитан? Да, они бы меня до нитки обобрали, если бы не она. Клянусь Пером, истинная правда! «Младенец невинный», — так она меня зовет, говорит, всем доверяю, даже этим речникам… — С прерывистым смешком он ткнул Неконха в ребра, затем обогнул украшенную лентами танцовщицу и направился к столу в дальнем углу.

Проходя мимо, Мара взглянула на танцовщицу, чьи томные движения то скрывали, то открывали закуток за ее спиной, где, скрестив ноги перед чернильницей, сидел писец, увлеченно беседуя с бритоголовым жрецом. В этот миг писец обернулся, и свет огня упал на его лицо. Это был Шефту.

Мара затаила дыхание, помедлив. Но их взгляды встретились лишь на мгновение, а затем он спокойно перевел глаза обратно на свою дощечку для письма. Танцовщица снова закружилась между ними, и Мара пошла дальше. Ее щеки пылали, когда она проскользнула мимо тавернщика в самый дальний закуток и опустилась на колени на плетеную циновку.

— Он подойдет к вам, когда сочтет нужным, капитан, — говорил Ашор. — Я принесу финикового вина, промочить горло.

Поправив свою просторную шенти, он ковыляя удалился, и Неконх с кряхтением опустился рядом с Марой, усевшись на пятки.

— Видела его, да?

— Да, и он нас видел! Но виду не подал.

— Он здесь не для того, чтобы за тобой ухаживать, крошка. У него сейчас на уме дела поважнее, чем пара синих глаз.

Синие глаза сверкнули на него, и он тихо усмехнулся, качая головой.

— Эх, я же предупреждал тебя держаться от него подальше, в тот день на «Жуке». Если села на мель, дева, моей вины в том нет!

— Ничего подобного, и демоны с тобой! Почему та женщина там так на меня смотрела?

— Ты про Мифtахию? Так это ее дело — смотреть, кто сюда приходит, а сокол одалживает ей для этого свои глаза. Из нее бы вышел отличный рулевой… А, Ашор. Ставь кубки сюда, я буду за хозяина.

Неконх взял кувшин с вином у потного тавернщика, который, просияв, снова уковылял прочь, покачивая серьгами. Широким ногтем Неконх сломал печать, и резкий аромат финикового вина ударил Маре в ноздри. Она смотрела, как янтарная жидкость булькает в кубок, когда на стол упала тень.

— Живите вечно, почтенные незнакомцы, — плавно произнес Шефту. — Вам понадобились мои услуги? Составить договор? Или, может, точно переписать список товаров?

Он стоял в проходе их закутка, с чернильницей под мышкой и двумя тростниковыми перьями, лихо торчащими за ухом. Даже в длинном одеянии и грубом льняном платке писца его поза была такой же непринужденной, а грация — такой же небрежной, как и при дворе Хатшепсут.

— Нет, никакого договора, — пророкотал Неконх, поднимаясь на ноги. — Но вот эта дева…

— А, так значит, любовное письмо. Ручаюсь, растопит самое холодное сердце.

Он усмехнулся, глядя на Мару сверху вниз, и ее ответ замер на губах. Пока он поворачивался, чтобы пробормотать что-то Неконху, она изо всех сил старалась прийти в себя. Что же было в его улыбке? Ее тепло? Ее внезапная близость? Она ударяла в голову, как крепкое вино.

Она не замечала ничего, кроме него, стоявшего там на фоне шумной, освещенной факелами залы. Весь день она настраивала себя на эту встречу, боясь снова увидеть того холодного, блистающего незнакомца, каким он был в саду лотосов. Теперь, в одно мгновение, ее страхи исчезли. Здесь был не увешанный золотом вельможа, а ее спутник с «Жука» — теплый, дразнящий, опасный. Ее дух воспрял, как парус.

С прощальным кивком Неконх вышел из закутка и пересек залу, направляясь к группе речников, игравших в кости в другом углу. Шефту скользнул на циновку рядом с Марой.

— Значит, ты справилась, — пробормотал он, садясь по-писцовски, скрестив ноги, и ставя чернильницу на стол.

— Да. Но не благодаря тебе.

— Разве это было так трудно?

— Трудно? Да я сначала даже не знала, с чего начать! Суровый ты хозяин, Сашай. «Выберись за стены», — говоришь ты, будто это пустяк! А потом уходишь, и больше об этом не думаешь…

Он рассмеялся, подавая ей кубок, который наполнил Неконх, и наливая другой себе.

— Но зачем мне об этом думать? Я нисколько не сомневаюсь, моя Лотосоглазая, в твоей способности к хитрости, чтоб не сказать плутовству…

— Тс-с! Бьюсь об заклад, это мне у тебя хитрости учиться.

— Нет-нет, спрячь коготки. Не будь ты такой, какая есть, от тебя не было бы мне пользы.

Мара отпила из своего кубка, чувствуя тепло, не имевшее ничего общего с вином. Сладкий плач флейтиста пробивался сквозь веселый шум таверны; вокруг звучал теплый смех; шары жонглера кружились ярче падающих звезд. Даже ужасное послание, которое она должна была передать, ускользнуло, словно хефт, на самые задворки ее сознания.

— Ты так и не сказала, — произнес Шефту, — как тебе таверна «Сокол».

— Ах, мне здесь нравится! Если не считать той старухи с бусинками-глазами.

— Мифтахия? Нет, она одна стоит всех остальных. Чудо-женщина.

— Так сказал и ее муж, — скептически заметила Мара.

Шефту с усмешкой посмотрел на нее.

— Возможно, все дело в точке зрения. Признаю, ее добродетели были бы менее очевидны тому, кто попытался бы стащить пару лепешек из-под этих бусинок-глаз.

— Я завязала с воровством лепешек! Но она следила за мной так, будто я охочусь за ее кольцом с деньгами.

— Что ж, у нее есть причины. Во-первых, ты здесь впервые. Во-вторых, она ревнует, как самка леопарда, к каждой хорошенькой девице, что подходит ко мне хоть на шаг.

— Рядом с тобой? Но я думала…

— Да, Ашор — ее муж. Но я — ее дитя, по крайней мере, она так чувствует. Мифтахия была моей кормилицей с младенчества.

Кормилица Шефту! Старуха предстала в глазах Мары в совершенно ином свете, и все ее представление о таверне «Сокол» стремительно изменилось. Она думала, что это просто пристанище, на которое Шефту наткнулся случайно; теперь она поняла, что оно, должно быть, существует исключительно для его целей.

— А Ашор? — спросила она.

— Он много лет был начальником конюшен моего отца и моим первым товарищем. — Шефту слегка улыбнулся, вспоминая. — Да, мы были закадычными друзьями. Сколько раз я ездил на коленях у него в колеснице отца, держа концы вожжей и делая вид, что правлю. А когда я научился, именно он меня и учил. Я и сейчас его вижу: подпрыгивает рядом со мной, хватается за парик и кричит: «Левее! Правее!»

Шефту рассмеялся в голос, и Мара улыбнулась, очарованная этим проблеском детства, столь непохожего на ее собственное.

— А тебе никогда не было страшно? — спросила она.

— Мне — нет, но бьюсь об заклад, Ашор иногда пугался. Мы пару раз опрокинулись, прежде чем я понял, что делаю. Один раз я сломал руку, остался дома и не пошел в школу, а Мифтахия меня выхаживала.

— В школу… — повторила Мара. Видения полок, заставленных свитками, пронеслись в ее голове. — Ты читал древние писания? Старые предания, стихи? Какой была твоя школа?

Он бросил на нее странный взгляд.

— Не такой, как другие школы, Голубоглазая. Боюсь, я больше изучал политику, чем поэзию. — Он помедлил, играя с амулетом на запястье, а затем продолжил: — Я воспитывался в дворцовых детских покоях вместе с несколькими другими сыновьями вельмож. Именно там я и встретил своего… друга.

— Так рано? — воскликнула Мара. Она полагала, что Шефту и царь встретились при дворе, будучи уже почти взрослыми юношами.

— Да, мне было всего девять или десять, когда я впервые его увидел. Он был старше, конечно. Но он, кажется, проникся ко мне симпатией. А я — я его боготворил. Он был… ну, ты сама видела, какой он.

— Да, видела! — Мара подумала о человеке, похожем на льва в клетке, которого она встретила вчера, — беспокойном, блистательном, переменчивом, — и попыталась представить его царевичем. — Царица и тогда держала вокруг него стражу и шпионов?

Шефту кивнул, вертя в руках свой кубок с вином.

— Она всегда его боялась. — Он помедлил, словно раздумывая, продолжать ли, а затем добавил: — Она изо всех сил пыталась сделать из него жреца, как ты, полагаю, знаешь.

— Жреца!

Он рассмеялся.

— Храм Амона — превосходное место, крошка, чтобы хоронить излишки царской крови. Трудно сказать, сколько младших сыновей фараонов провели свою жизнь, завязывая подношения и воскуряя благовония, вместо того чтобы создавать неудобства при дворе. Однако в этом случае…

Наступила крошечная пауза. Он прикрыл ее своей самой обаятельной улыбкой и потянулся за кувшином с вином.

— Позволь наполнить твой кубок, Голубоглазая, и позвать танцовщицу. Боюсь, я тебя утомил.

«Ты боишься, что сказал слишком много», — подумала Мара, гадая, как выведать остаток истории, не показавшись слишком любопытной. Ее любопытство было полностью разбужено. Все указывало на то, что это рассказ, не предназначенный для ее ушей, а потому она твердо намеревалась его услышать.

— Это танцовщица меня утомит, Сашай, но, признаюсь, твоя история меня озадачила. Наш друг сейчас определенно не жрец.

— Нет, не жрец, — невозмутимо согласился Шефту.

— Странно, — пробормотала Мара. — Стать жрецом нетрудно, а вот перестать им быть — очень трудно. По правде говоря, я не знаю ни одного способа, если только человек не опорочит свои обеты каким-либо образом…

— Никакого позора не было!

Мара подняла брови и выжидательно посмотрела. В глазах Шефту мелькнула ироничная усмешка, но в остальном он никак не показал, что его ловко поймали в сети. С такой готовностью, словно это была его собственная идея, он объяснил:

— Его освободило чудо, крошка. Священное чудо, явно дело рук самого Амона.

Так вот оно что! В памяти Мары всплыли воспоминания. Несколько лет назад на рыночной площади Менфе ходили шепотки о чуде. Она помнила группки людей, собравшихся вокруг фиванских моряков и торговцев, и себя, оборванную девчонку, протискивающуюся между их ног, чтобы услышать рассказ. Она его услышала, конечно, и заметила, что с каждым пересказом он становился все более диковинным. Полублагоговея, полунедоверчиво, она в конце концов отмахнулась от всего этого, как от дела, менее важного, чем ее пустой желудок.

— Ах да, чудо, — пробормотала она теперь. — Слухи о нем дошли даже до Менфе.

— Дивны пути богов, — благочестиво произнес Шефту.

Мара улыбнулась. Она начинала понимать, и то, что она понимала, приводило ее в восторг.

— Должно быть, это была воистину чудесная вещь, — согласилась она. — Это случилось во время великого празднества, не так ли? Прямо под носом у царицы, на глазах у всего народа. Великое золотое изваяние Амона пронесли по улицам, а затем обратно в храм на плечах жрецов, пока благовония поднимались облаками, а народ ликовал…

Шефту с большим интересом разглядывал свой кубок.

— …и тогда, когда изваяние бога приблизилось к своему святилищу, смотри! оно свернуло в сторону, остановилось перед юным царевичем и ввело его за завесу в самое Святая Святых. Говорят, он вышел оттуда, словно околдованный, едва держась на ногах, чтобы поведать, что Амон назвал его фараоном… Так все было, Сашай?

— Да, — торжественно ответил он. — Пути Амона таинственны.

Наступила короткая пауза.

— И весьма удобны, — добавила Мара.

Шефту поставил свой кубок и повернулся к ней. Его глаза были полны смеха.

— Неужели ты скептична, крошка? Конечно же, нет! Это было прекрасное чудо, и потребовалось лишь немного помощи от жрецов, которые несли изваяние.

«Я так и думала! — сказала себе Мара. — И все же ты не сказал мне ничего, о чем я бы уже не догадалась. Клянусь Пером, ты не уйдешь от сети вечно, моя хитрая рыбка!»

— Так значит, в конце концов, — нарочито произнесла она, — твой Сын Солнца — не более чем ловкий политик.

Эффект был мгновенным. Улыбка Шефту исчезла без следа.

— Следи за языком, девчонка! Он не политик, а завоеватель, достойный править Египтом и всем миром!

— Но если он полагается на простые уловки…

— Слушай, моя милая скептичка. — Шефту наклонился к ней, его глаза горели, голос был низким и быстрым. Вот оно, наконец; он забыл об осторожности. Мара напряглась, чтобы не пропустить ни слова. — Думаешь, царевич бездельничал все эти годы в храме? Он провел их, превращая все жречество в свое оружие. Они готовы восстать — сегодня, завтра, — им нужен лишь сигнал. Что до чуда, то оно не возвело его на трон, но он на это и не рассчитывал. Хепусонбе, верховный жрец, — орудие Хатшепсут, и, кроме того, чтобы сдвинуть эту женщину, нужно нечто большее, чем чудо! Тем не менее, наша «уловка» далеко не была напрасной!

— Но если никто не поверил…

— Народ поверил! И они помнят. Оглянись вокруг. — Шефту махнул рукой в сторону переполненного зала. — Все это — мятежники, верные царю. Более того, это вынудило Ее Высочество и Могущество пойти на притворство с регентством. Она слишком долго ждала, чтобы последовать совету Сенмута и устроить так, чтобы царевич умер от какой-нибудь «таинственной» болезни, — после чуда она не посмела. Вместо этого она призвала его обратно во дворец и сделала своим царственным пленником. Слишком поздно, клянусь Амоном! Пока она осыпает почестями того архитектора и его головорезов, она не замечает, что многие из молодых вельмож все больше беспокоятся о состоянии Империи. — Медленная улыбка скривила губы Шефту, когда он откинулся назад и потянулся за своим кубком. — Я позаботился о том, — легко добавил он, — чтобы их беспокойство росло, и чтобы они тоже помнили о том чуде.

«Бьюсь об заклад, что позаботился!» — подумала Мара. Так вот оно что — у нее почти перехватило дыхание. Это была не дворцовая интрига, а революция, в которую были вовлечены жречество, знать и простой народ, — без сомнения, и армия тоже. И все это сложное дело покоилось в ладони этого интригана рядом с ней. Она изучала его, полубоясь, полувосхищаясь, пока он пил свое вино. Хатшепсут держала Тутмоса в плену, но никто не пользовался ее доверием больше, чем сладкоречивый вельможа Шефту, самый опасный для нее человек во всем Египте. Как он этого добился? Проницательная дальновидность, терпение, обман, столь последовательный и совершенный, что это было произведением искусства. «Да, шедевр», — подумала Мара, вспоминая его воздушное пренебрежение придворным этикетом вчера, его ленивое высокомерие.

И все же был и совсем другой Шефту — та темная, одинокая фигура, которую она однажды вечером видела на фоне пламенеющего неба на борту «Жука». Внезапно она почувствовала с ним близость. При всей своей беспечности, при всем своем золоте, он вел жизнь столь же опасную, как и ее собственная. И если он подчинится тем ужасным приказам, что она должна передать ему сегодня…

Когда он поставил кубок, она отвернулась, поспешно отгоняя эту мысль. Не нужно пока думать об этих приказах. Совсем не нужно! Помни, Мара, он твой враг — и разве ты не обыграла его сегодня в его же собственной игре? Ободрись, хоть он и скрывает это лучше, он так же падок на тебя, как и Решед…

Его первые слова подтвердили ее уверенность.

— Что в тебе такого, дева, что развязывает мне язык? Клянусь бородой Птаха, я сегодня наговорил больше, чем…

— Разве ты не говоришь так с другими?

— Нет, не говорю! — в его голосе прозвучало раздражение, к ее озорному восторгу.

Она невозмутимо процитировала древнюю пословицу:

— «„Не превозносись из-за своего знания. Добрая беседа сокрыта глубже, чем драгоценный зеленый камень, и все же находят ее у рабынь за жерновами“».

— «„Молчание, — сухо ответил он ей цитатой, — ценнее, чем растение тефтеф“. Смотри, придержи свой язык. Едва ли горстка людей знает, кто я, и лучше, чтобы и не знали. О, некоторые, конечно, знают о планах — Нефер, золотых дел мастер, жрец, с которым я говорил, когда ты пришла, Ашор, несколько вельмож, Неконх…»

— И я, — напомнила Мара.

— Да, а теперь и ты. — Он наклонился вперед, его профиль был наполовину скрыт от нее плечом, и он играл одним из своих тростниковых перьев, вертя его в длинных смуглых пальцах. — Бьюсь об заклад, я еще пожалею об этом, — добавил он.

Мара прижалась к нему.

— Сашай! Ты мне не доверяешь?

Он обернулся с полуулыбкой и взглядом своих длинных глаз, от которого ее сердце забилось быстрее.

— Моя прекрасная Мара, — тихо сказал он. — Я не доверяю тебе дальше завтрашнего дня.

Она резко отстранилась, ее уверенность внезапно рассыпалась в прах.

— Да! Ты уже это говорил! Если это правда, то велика же твоя вера в богов!

— Нет, велика моя вера в твое нежелание снова воровать лепешки!

Теперь он смеялся над ней. В одно мгновение он снова скрылся за фасадом очаровательной болтовни, куда не могли проникнуть ни выпады, ни уловки. В ярости она пыталась изобразить такую же беззаботность. Как она вообще могла вообразить, что чувствует близость с этой загадкой? Он лишь выставил ее дурой. Или он действительно открыл ей свою душу в порыве искренности, а затем пожалел об этом? Одно было ясно — он хотел напомнить ей, а возможно, и себе, об их истинных отношениях. Воровство лепешек! Оборванка! Что ж. Да будет так.

К тому времени, как он заговорил снова, она уже взяла себя в руки.

— Неважно. Скажем так, ты — одна из рискованных ставок, на которые я осмелился. Пока что это лишь будоражит… А теперь скажи, как ты пробралась через те ворота сегодня?

Она пожала плечами.

— Томным взглядом и парой слезинок. Там есть молодой стражник, который думает, что я в него по уши влюблена. Красивый молодой стражник, — добавила она.

— Вот как! Как приятно для тебя. Но неужели одни лишь слезы убедили его пропустить тебя через ворота?

— Он бы с большей охотой меня поцеловал. Но я согласилась на сделку…

— О, очень хорошо! И ты будешь манить этой сделкой, как сладостью, пока парень не исполнит свое предназначение. Превосходно! Это может длиться месяцами.

— А может, и нет! — резко возразила Мара. Разговор шел не так, как ей хотелось. — Даже терпение стражника можно испытывать слишком долго, знаешь ли. Этот молод и пылок. А что, если его терпение иссякнет?

Шефту оперся локтем о стол, подпер щеку рукой и невозмутимо посмотрел на нее. Его длинные глаза были полны веселья.

— Ты что-нибудь придумаешь, — сказал он.

«Демон тебя побери!» — подумала Мара. Вслух же она отрезала:

— А может, я просто выполню условия сделки.

Наступила короткая тишина. Шефту выпрямился, отпил вина и осторожно поставил кружку.

— Только, — сказал он, — если не хочешь, чтобы я скормил его крокодилам, по кусочкам.

У Мары отвисла челюсть. Но прежде чем она успела заговорить, между ними проскользнул другой голос, мягкий и убедительный, как звук флейты.

— Любовная ссора, друг Сашай?

Это был жонглер, стоявший в проходе их закутка. У него было кривое плечо, заметила Мара, и улыбка странного обаяния на перекошенном, уродливом лице. Его блестящие шары на мгновение замерли в изгибе его руки, за исключением трех, что описывали сияющий, вкрадчивый кружок над его правой ладонью, словно жили своей жизнью.

— Вовсе нет, Сахуре, — легко ответил Шефту. — Мы никогда не ссоримся и не влюблены.

«Первое было ложью, — подумала Мара. — А второе?» Она все еще трепетала от удивления после его замечания о Решеде и крокодилах. Нетерпеливо взглянув на Сахуре, она обнаружила, что ее взгляд пойман и удержан парой темных, циничных глаз, глубоко старых, глубоко усталых, словно они давно уже все видели и ни в чем не нашли ценности.

— И могу ли я узнать эту очаровательную незнакомку, которую, как ты утверждаешь, не любишь? — продолжал жонглер. — Если ты говоришь правду, друг Сашай, то сердце твое, должно быть, — таинственная вещь, не более из плоти и крови, чем один из моих позолоченных шаров. Не так ли, Голубоглазая?

— Не знаю, жонглер, — пробормотала Мара. Этот Сахуре с его молодым, обволакивающим голосом и старыми-старыми глазами одновременно и привлекал, и отталкивал ее.

— Нет, зови меня не жонглером, а другом. Мое сердце — не позолоченная игрушка. — Шары взлетели золотым фонтаном над его рукой, затем возобновили свое ровное кружение, но его взгляд не отрывался от лица Мары. — Есть ли для меня приказания, господин?

— Не сегодня.

— Я в отчаянии. Если бы только был повод задержаться в свете лика этой крошки… где, ты говоришь, ты ее нашел?

— Я не говорил, — сухо ответил Шефту.

Улыбка Сахуре изогнулась под его древними глазами.

— Да, не говорил. Но она не из Фив, ибо я видел и высших, и низших, принцесс и рабынь, и кто бы мог ее забыть? Ее среди них не было. Мать-Нил принесла ее нам с другого берега, без сомнения, как она приносит дар ила, что делает Египет великим. Позволишь ли моим скромным стараниям развлечь тебя, Лик Лилии?

Шефту покачал головой.

— Ступай, Сахуре. Другие жаждут твоих талантов.

— В то время как ты жаждешь уладить ссору, которой не было, с этой Прекрасной, которая не любима… — Три шара взлетели вверх, ослепительно сверкая, и с неуловимым движением тела Сахуре ввел в игру все остальные. — В таком случае я покину тебя, Цветок Грации, хотя и не навсегда. Да пребудет твое Ка и да устремится твоя тень к свету…

Мягкий голос затих, когда он повернулся, наконец оторвав взгляд от Мары. Золотой водопад шаров внезапно превратился в треугольник, затем в узор ослепительной сложности, прежде чем снова собраться в круг. В рамке движущегося света жонглер скользнул прочь через залу.

— Матерь богов! — выдохнула Мара. — Он человек или хефт?

Шефту рассмеялся.

— Сахуре обитает в темной стране, признаю. Но в нем нет вреда. Он был мне очень полезен.

— Хочешь сказать, ты доверяешь ему свои тайны? Великий Амон, да он, по-моему, и собственное Ка предаст!

— Нет, он предан. Во всяком случае, он мало что знает — даже того, кто я. Признаю, он изо всех сил пытается выяснить. Это просто любопытство.

— Возможно, — пробормотала Мара. Она нахмурилась. Этот разговор о преданности и предательстве заставил ее вспомнить о многом, что она забыла и предпочла бы забыть и дальше.

Она вертела свой кубок, наблюдая за игрой золотых шаров на другой стороне залы. Почему жонглер так старался выяснить, откуда она и кто она? Уже в своих поэтических бреднях о Матери-Ниле он, весьма проницательно, пришел к одному ответу. И его циничные глаза не отрывались от нее. В следующий раз, когда они встретятся, он ее узнает, это уж точно. Где это будет? Может, в присутствии вельможи Нахереха?

Она вздрогнула и отпила вина, пытаясь отбросить эту мысль как невозможную. Но мысли ее теперь были беспокойны, возвращаясь к тому посланию, которое она еще должна была передать. Здесь было тепло и приятно, пахло добрым мясом, а свет факелов заливал комнату дымчатым золотом. Но снаружи ночь убывала. Еще предстояло пересечь реку, найти дорогу через темные переулки и безмолвные улицы, осторожно постучать в ворота Решеда…

Она поставила кубок и тихо произнесла:

— Уже поздно, Сашай. Мне пора. И перед этим…

— Перед этим ты должна сказать мне то, что я должен знать. Да, пришло время, дева. Но не здесь, — добавил он, взглянув на троицу ливийских торговцев, шумно занимавших соседний закуток. — Пойдем.

Он поднялся и помог ей встать. Взяв плащ, она последовала за ним через залу. «Мы ведь враги, — напомнила она себе. — Мне все равно, что с ним случится…»

Неконх встал, когда они проходили мимо, отделился от своих спутников и направился к двери. В остальном на них не обратили внимания. Два старика расставляли доску для новой партии в «собак и шакалов», Ашор спешил к столу жреца с дымящимся блюдом, танцовщица протягивала свой тамбурин компании веселых ремесленников в углу. Когда они поравнялись с жаровней, где жена тавернщика накладывала еще мяса, Шефту остановился и тихо сказал:

— Мифтахия.

Она выпрямилась. Шефту протянул ей несколько дебенов, как любой другой, кто платит за вино.

— Эта дева — одна из нас, — пробормотал он. — Она может приходить и уходить отсюда в любое время.

Глаза старухи переместились на Мару. Она неохотно кивнула, затем нанизала монеты на свое денежное кольцо и снова повернулась к огню. В следующее мгновение Шефту уже держал для нее открытой наружную дверь таверны.

Взошла луна, блеклый серп в огромном темном небе, и ночь стала прохладной. Мара закуталась в плащ, следуя за Шефту в самый темный угол двора. Там, у ворот, виднелась смутная громада, должно быть, Неконх.

— А теперь говори. — Шефту понизил голос почти до шепота. — Мой фараон здоров?

— Да.

— Ты передала ему мое послание?

— Да, передала.

— Ну, продолжай. Что он сказал?

Она встрепенулась, пытаясь стряхнуть с себя гнетущее чувство.

— Он, казалось, был в восторге. Сказал, что ты, должно быть, сам Великий Маг.

Она почувствовала глубокое удовлетворение Шефту.

— Боги были со мной в том деле. И с тех пор я не сидел сложа руки. Когда увидишь его в следующий раз, скажи, что двое сомневающихся — тот, что с опахалом, и тот, что с пером, — вошли в наш дом. Ты поняла?

— Тот, что с опахалом, и тот, что с пером, — машинально повторила Мара. — Да, я поняла.

— Хорошо. А теперь мои приказания. — Когда она помедлила, он нетерпеливо нахмурился. — Ну же, говори. У нас не вся ночь впереди.

— Он говорит… ты должен найти еще золота.

— Я знаю. Я уже пообещал взятки, которые не могу заплатить. Но где? Он… Что не так, дева? — Шефту наклонился ближе, всматриваясь в ее лицо, а затем медленно выпрямился. — Все так плохо?

— Да, все плохо! Это так ужасно, что я не смею сказать! Ах, молю тебя, Шефту, ослушайся на этот раз! Твой царевич не вправе требовать от тебя такого преступления, неважно…

— Тсс! — Он зажал ей рот рукой, сердито оглядывая двор. — Хочешь, чтобы все Фивы услышали? Прекрати лепетать и говори.

— Нет, не скажу! Не проси меня, Шефту, так лучше, клянусь, лучше, чтобы ты никогда…

Он силой прижал ее к себе, заломив ей запястье за спину так, что она поморщилась.

— Ты забываешься, — произнес он низким, резким голосом. — Ты не судья, а гонец. Говори, что приказывает фараон, и живо.

— Подожди, я скажу, но отпусти! Я… — Легкий рывок за запястье превратил мольбу во вздох боли. Она выпалила слова на одном дыхании: — Он спрашивает, будет ли твоя магия тебе щитом и оплотом. Помоги тебе Амон, ты должен ограбить мертвых…

— Продолжай.

— Он сказал… есть лишь один во всем Египте, кто с радостью даст золото ради него. Ты должен найти его… у Темной Реки… ты должен взять то, что принадлежит ему, вплоть до царской кобры и ожерелья амулетов. Ай-и, матерь богов, отпусти меня, Шефту!

— Это все?

— Да, все, клянусь!

Давление на ее запястье ослабло. Она прислонилась к нему, пытаясь выровнять дыхание. Через некоторое время его руки опустились, и он отошел на несколько шагов. Но когда он наконец заговорил, голос его был как обычно ироничен.

— Неужели я всегда должен вытягивать из тебя послания грубой силой? Это начинает утомлять.

Она подняла голову. В тусклом лунном свете его черты были спокойны, хоть и немного напряжены.

— Ты не… встревожен… этим?

— Это не было совсем уж неожиданно.

— Понимаю, — выдохнула она. — Значит, ты намерен подчиниться?

— Голубоглазая, это не твое дело.

Но она знала ответ.

— Ты глупец! — прошептала она. — Десять тысяч раз глупец, раз рискуешь своей душой среди хефтов! Они украдут твое Ка, и от тебя останется лишь оболочка! Они поселятся в твоей тени, они поразят тебя слепотой и болезнью, они отдадут тебя Сорока Зверям…

Ее голос сорвался, и она умолкла.

— Ты не говоришь мне ничего, чего бы я не знал, — тихо сказал Шефту. — Кроме одного: почему тебя так беспокоит моя судьба?

— Я… — Она остановилась и глубоко вздохнула. — Я не беспокоюсь.

— Ты едва не плачешь.

Мара отвернулась от него, потирая больное запястье.

— Вовсе нет! Если ты решил быть безрассудным глупцом, мне до этого нет дела. — Поскольку он ничего не ответил, она вызывающе обернулась. — Я говорю правду!

— Правда?

— Да! Правда!

Он снова притянул ее в свои объятия, на этот раз совсем по-другому.

— Ты в жизни не говорила правды, — пробормотал он. — Но скажи ее сейчас. Почему ты плачешь обо мне?

Сердце Мары бешено колотилось. Он собирался ее поцеловать, на этот раз это было неизбежно.

— Возможно, по той же причине, по которой ты угрожал скормить моего бедного Решеда крокодилам, — прошептала она. Она ждала, едва дыша. — Шефту… ты боялся, что я выполню условия сделки?

Его руки внезапно ослабли, и в голосе снова появилась легкая, насмешливая нотка.

— Нет, я боялся, что ты потеряешь возможность входить и выходить из дворца, — легкомысленно сказал он. — Ай-ай, какая же ты прелестная плутовка. Бедный Решед, мне его жаль! Что станет с его иллюзиями, когда он тебя раскусит?

Мара в ярости отпрянула.

— Лишь то, что и должно с ними стать! Он должен когда-нибудь научиться не верить каждой девице, что плачет у него на плече.

— Да, должен, — сухо согласился Шефту. — А теперь иди. Неконх ждет.

Без дальнейших прощаний он повернулся и быстро зашагал к таверне.