Настала следующая ночь. Солнце уже три часа как скрылось за холмами позади храма Хатшепсут, а поздняя луна еще не взошла. Дворцовая дорога, известная как Дорога Баранов, была окутана тьмой. У высоких бронзовых ворот в ее конце чадил и дымил факел в своем держателе, проливая оранжевый свет на часового, который, зевая, лениво стоял под ним.

Мара, укрывшись в тени ворот, ведущих во Двор Ткачей, уже несколько мгновений наблюдала за ним. Это был тот самый, что ухмылялся ей прошлой ночью, когда она проходила мимо с Инанни. Пока что все шло хорошо. Но не изменилось ли его настроение? Может, сегодня он будет угрюм, если проиграл в кости конюхам или получил нагоняй от своего капитана за какую-нибудь оплошность.

Что ж, это был риск, на который она должна была пойти. Еще раз оглянувшись, чтобы убедиться, что Двор Ткачей так же пуст, как и дорога, она закуталась в плащ, прикрыв им пол-лица, и начала тихо всхлипывать.

Через мгновение стражник услышал этот звук; она различила слабое бряцание его меча, когда он выпрямился, и стала молить Амона, чтобы он не оказался из тех, кто сразу кричит «Стой!». Нет, поверх края плаща она увидела, как он хмуро вглядывается во мрак, затем берет ручной факел и подносит его к пламени большого. Когда он зашагал по дороге, высоко подняв свет, она зарыдала громче, прислонившись к воротам, словно забыв обо всем на свете. Мгновение спустя факел ударил ей прямо в лицо.

Она ахнула и широко раскрыла глаза, позволив плащу упасть, будто случайно. К ее удовлетворению, хмурое лицо по ту сторону факела расплылось в удивленной ухмылке.

— Ну, клянусь Ка моей матери, да это же малышка Голубоглазка! Почему ты плачешь? Вчера вечером ты улыбалась. А? Ведь улыбалась же?

— Я… я не знаю… капитан.

— Да, улыбалась, и мне! Ну, что стряслось?

— Ничего…

— Тогда вытри слезы! — Он взял край ее плаща и с мужским снисходительным добродушием промокнул им ее глаза. Она позволила себе храбрую слабую улыбку. — Вот, так-то лучше! — сказал он ей. — Ты слишком хороша, чтобы грустить.

— Вы очень добры, капитан, — пробормотала она, изо всех сил стараясь застенчиво покраснеть.

Часовой и впрямь слегка покраснел.

— Ну что ты, дева, какой я капитан. Всего лишь второй стражник у ворот, которыми фараон никогда не пользуется.

— И такого, как вы, держат всего лишь вторым стражником?

— Да, держат. Слишком молод для хорошей службы, твердят они мне! Демоны! Бьюсь об заклад, я владею мечом не хуже тех мумий у Главных ворот!

«Идеально, — подумала Мара. — Молод, наивен, скучает на посту и горд своими мускулами».

— Клянусь, так и есть! — с восхищением сказала она. — Право же, с вами поступают несправедливо. Молодость лишь придает силы руке и красоты обличью. Несомненно, они завидуют, капи… э-э…

— Решед. Сын каменотеса Сетека.

— Решед, — тихо произнесла Мара. Она взглянула на него снизу вверх широко раскрытыми глазами, а затем опустила ресницы к щекам.

Он громко сглотнул, придвинувшись к ней немного ближе.

— Амон! Ты живешь в Золотом Доме, Голубоглазка? Я никогда не видел тебя до вчерашнего дня. Клянусь моим Ка, ты такая хорошенькая!

— Твои речи сладки, как мед, стражник. Эх, да что толку быть хорошенькой, когда на сердце тоска! О, Гебу, мой бедный Гебу!

Она отвернулась, снова всхлипывая, и положила руку ладонью на макушку в позе скорбящей. Как она и надеялась, он погасил яркий факел из уважения к ее горю, а затем подошел еще ближе.

— Ну же, что с тобой, крошка? Кто этот Гебу?

— Увы, это мой брат, он один и болен до смерти там, в городе, а я должна оставаться здесь, за этими стенами. Он — все, что у меня есть на свете, а я не могу даже пойти ухаживать за ним!

— Эх, бедная девица! Кто же держит тебя в плену?

— Я служу сирийской принцессе и должна быть рядом с ней. Но она спит как убитая, ночью я ей совсем не нужна. Я могла бы ходить к Гебу каждую ночь, если бы только… если бы только…

Ее рыдания возобновились с новой силой.

— Если бы только что? — пробормотал Решед. Он похлопал ее по плечу; его рука несмело, как бы невзначай, легла ей на плечи. Продолжая плакать, она так же невзначай высвободилась.

— Если бы только я могла пройти через эти ворота, тайно, чтобы никто не знал и не нес ответственности, даже если бы стражник отвернулся… — Теперь уже она придвинулась к нему, положив руку ему на предплечье. — Я думала о вас, признаюсь. Когда вы улыбнулись мне прошлой ночью, вы показались таким… таким добрым… — Ее голос придал этому слову особый смысл. — Но, конечно, я ошиблась, я надеялась на слишком многое. Вы никогда не пропустите меня через ворота, даже отвернувшись, ваш капитан рассердится и, возможно, накажет вас…

Она отвернулась, но он притянул ее обратно, и его рука уже не была такой несмелой.

— Кто боится капитана? Только не я, красавица!

— Вы хотите сказать, что вы бы… что это возможно…

— Я хочу сказать, мы могли бы немного поторговаться. Что ты мне дашь, если я отвернусь?

— Дам? Но у меня нет золота.

Он тихо рассмеялся, сжимая объятия.

— Мне не нужно золото, малышка Голубоглазка.

— Тогда, право же, я не знаю… Нет, пустите меня!

Она ловко увернулась от его поцелуя, выскользнув и прижавшись к воротам, словно в испуге.

— Вы слишком дерзки! Нет, не подходите ближе… пожалуйста, Решед…

Он остановился, снова рассмеявшись.

— Что плохого в поцелуе?

— Ничего, быть может. Но такая спешка неприлична! Помилуйте, я лишь сегодня вечером узнала ваше имя!

— Ах, вот оно что! Тогда давай познакомимся поближе! — В его голосе была бравада, но и некоторая неуверенность. Он взял ее за руку и вывел — нежно, как она заметила — из тени. — Не бойся меня, — неловко проговорил он.

«Матерь небесная, до чего же он невинен!» — подумала Мара. Стоя рядом с ним на дороге, она улыбнулась ему в знак прощения.

— Теперь я вас не боюсь. Возможно… — Она помедлила, затем, словно охваченная застенчивостью, пошла по дороге к большим бронзовым воротам. Он с готовностью зашагал рядом.

— Возможно, что?

— Возможно, я боялась лишь… своих собственных чувств.

— Ах, вот как? Но когда мы познакомимся поближе?

На его лице уже было выражение человека, ныряющего с головой в пуховую перину. Она подождала, пока они не оказались под светом факела, затем повернулась к нему, бросив взгляд из-под подведенных век.

— Что ж, тогда я, может, испугаюсь еще больше. Думаю, мне лучше попрощаться с вами прямо сейчас.

— Попрощаться! Но ты… я думал, ты…

— Неважно, что вы думали! Я передумала. Вы слишком дерзкий молодой человек, соблазняете девушку медовыми речами, пытаетесь поцеловать ее в первую же минуту! Нет, не трогайте меня, не смейте! Я возвращаюсь во дворец…

Она развернулась, чтобы бежать, но он сердито схватил ее за талию.

— А как же наш уговор? Я научу тебя играть со мной, моя маленькая…

Мара внезапно прекратила вырываться и обмякла в его объятиях.

— Ах, я же просто дразнилась… пожалуйста, ослабь хватку. Я поторгуюсь с тобой, если обещаешь больше меня не пугать, клянусь, поторгуюсь. Не хмурься, прошу…

Он смотрел на нее сверху вниз, костяшкой пальца приподняв ей подбородок, чтобы свет факела падал прямо на лицо.

— Клянусь всеми богами, я никогда не встречал такой девицы, как ты! — в замешательстве пробормотал он. — У мужчины от тебя голова кругом идет.

— Решед… милый Решед… ты и вправду пропустишь меня через ворота?

— Не следовало бы.

— Но ты пропустишь?

— Не так быстро! У меня своя цена. Я должен увидеть тебя снова.

— Ну разумеется! Когда я снова пойду навестить брата…

— Мне нужно больше, плутовка. Слушай. У меня три выходных вечера каждый месяц. Ты встретишься со мной?..

— Возможно.

— Да? В мой следующий выходной, через семь ночей?

— Возможно… — выдохнула Мара.

Он внезапно наклонился к ее губам, но она увернулась на волосок, подняла тяжелый засов на воротах и выскользнула на улицу. Снова заглянув внутрь, она подняла руку и неспешно провела ладонью по его щеке.

— Благодарю тебя, дорогой Решед, — прошептала она. — Я постучу трижды, когда вернусь.

Оставив его ошеломленно смотреть ей вслед, она поспешила прочь, во тьму.

Она забыла о нем, не успели затвориться ворота. Как же черно вокруг после яркого света факела! Она едва различала тонкие, высокие стволы пальм, что росли вдоль дороги, хотя, подняв голову, видела их перистые верхушки, вырисовывавшиеся на фоне звезд. Она должна идти на восток вдоль дворцовой стены, сказал Шефту, а когда стена повернет на юг, пересечь дорогу к лавке золотых дел мастера Нефера. Кто-то будет ждать.

«Кто?» — гадала она, бесшумно ступая сандалиями на восток. Придется ли ей снова представляться? И если да, то как? Хвала богам, тот, с гранитным лицом, ничего не подозревал. Он мог бы устроить ей смертельную ловушку сегодня ночью, если бы только знал…

Вот и изгиб стены. Мара вгляделась вперед, накинув на голову и нижнюю часть лица край плаща, прежде чем пересечь пустынную дорогу. Укрывшись в рощице, она увидела перед собой тусклый фасад здания, прорезанный черным прямоугольником — глубоко утопленным дверным проемом. Прямо над ним она едва различила иероглиф «Нефер», начертанный на глиняных кирпичах. Осторожно она двинулась к нему. Никого не было видно, ни звука, лишь этот ждущий черный квадрат. А если это ловушка? Там мог скрываться кто угодно, что угодно.

Она медлила долго, с неохотой, прежде чем решить, что единственный способ проверить ловушку — это шагнуть в нее. Бросив последний взгляд назад, она метнулась в дверной проем. Тьма сомкнулась над ней. Мгновение она стояла с колотящимся сердцем, затем начала двигаться вперед, осторожно ощупывая вытянутой рукой прохладные, шершавые кирпичи стены. Не было ни звука, кроме ее собственного сбившегося дыхания. Неужели она одна? Ожидая в любую секунду коснуться гладкого дерева двери, ее рука вдруг наткнулась на пустоту, и еще через несколько шагов она поняла, что проход вывел ее в какое-то другое место.

Она с беспокойством остановилась, пытаясь понять, где находится. Дуновение ночного ветерка коснулось ее щеки, сопровождаемое тихим шелестом над головой. Она, должно быть, во внутреннем дворе, под навесом из сухих пальмовых листьев; теперь она видела очертания стен, а тут и там вокруг них — большие округлые предметы, почти неразличимые во мраке. Она настороженно вглядывалась в один из них, как вдруг за ее спиной покатился камешек. Она резко обернулась.

Кто-то — или что-то — стояло у стены, сгусток тьмы среди теней. В панике она отпрянула к проходу, из которого вышла. Но фигура тоже двинулась. Было что-то знакомое в этих грузных очертаниях, в развороте плеч…

— Это ты, крошка? — донесся низкий рокот.

— Неконх! — Почти спотыкаясь от облегчения, она метнулась к нему.

— Тсс! Ни звука, дева. — Он возник рядом с ней, успокаивающе-основательный, и она почувствовала, как ее схватили за руку. — Сюда. Поговорим позже.

Она никогда не была так рада видеть кого-либо. С порывом нежности, удивившим ее саму, она вцепилась в него, чувствуя в нем старого друга — своего единственного друга в этом опасном, безжалостном мире. Это была утомительная жизнь, несмотря на все ее великолепие, — день за днем играть с огнем, никому не доверять, всех обманывать, ставя все на проворство собственного ума! На миг Мара затосковала по рыночной площади Менфе, где единственной ее заботой было стащить медовую лепешку.

Но лишь на миг. Она поспешила за Неконхом.

— Что это было за место? — прошептала она, когда они вышли на улицу. — Эти огромные горбатые штуки у стен?..

— Горбатые? А, это печи, где плавят золото. Мы были во внешней мастерской Нефера. Сюда, теперь в этот переулок.

Он провел ее через улицу в узкий проход между темными складами. Спотыкаясь о невидимый мусор, Мара выплюнула досадливое ругательство, а затем тихо усмехнулась.

— Эх! Как же хорошо говорить что думаешь, когда хочется! Я так долго вела себя как святоша, что скоро задохнусь от собственного жеманства и кривляния! Капитан, куда мы идем?

— В Фивы, в таверну на набережной. Так ты уже устала от своей прекрасной жизни, а?

— Не совсем. Приятно есть досыта и помыкать рабами. Но язык мой устал от поводка.

— Бьюсь об заклад, ему пришлось поработать, чтобы ты сегодня выбралась за эти стены.

— Да не так уж и сильно, — уклонилась она от ответа.

Они вышли из переулка в нагромождение низких построек, сараев и лодочных эллингов.

— Я чувствую запах реки, — пробормотала Мара, глубоко вдыхая знакомый, пьянящий запах. Мгновение спустя они свернули за угол заброшенного рыбного прилавка, и перед ней раскинулся Нил, звезды качались по всей его темной, покрытой рябью, глади.

— Мы на ту сторону, Неконх?

— Да. Там ждет лодка.

Он повел ее на юг вдоль крутого берега — ибо река опускалась все ниже, в своем годовом ритме — и направился к высокой каменной статуе, которую какой-то забытый фараон воздвиг здесь во славу свою. У подножия статуи, непочтительно привязанный к одному из гранитных пальцев, лежал рыбацкий челн. Неконх что-то проворчал в темноту рядом со статуей, и из нее вышла сгорбленная фигура, проковыляла к швартовому канату и молча указала им садиться в лодку.

— Кто это? — прошептала Мара на ухо Неконху, когда весла лодочника оттолкнули их от берега.

— Резальщик папируса по имени А'анк, слишком старый, чтобы зарабатывать свои медяки обычным способом. Можешь ему доверять. Он будет здесь каждую ночь, на случай, если понадобится.

— А он мне часто будет нужен?

— Это зависит от… Хай! Чуть не забыл предупредить. Никогда не упоминай имени нашего хозяина в таверне «Сокол». Его там знают только как Сашая.

Так Шефту носил личину даже среди своих последователей! Сашай — «Писец».

— Неужели никто, кроме нас, не знает его? — недоверчиво спросила Мара.

— Лишь немногие. Остальные считают его гонцом от какого-то большого начальника, который и есть настоящий предводитель. Он так хочет, дева. Смотри, не испорти все.

Они умолкли, когда мимо них, направляясь к запоздалой стоянке, прошла барка. Ее факелы бросали лужи расплавленного золота на черную воду, а голоса двух гребцов, сонно переругивавшихся, донеслись по ночному воздуху, когда она скользнула вниз по течению. Мгновение спустя рыбацкий челн уже качался на ее кильватере, забирая немного к югу, чтобы обойти огромный темный корпус судна, стоявшего далеко на якоре. За ним покачивались еще два, плавно колыхаясь на течении. По мере приближения челна к пристаням их становилось все больше, пока он не начал пробираться между тесно сгрудившимися со всех сторон корпусами. Наконец он со стуком причалил к трапу. Древний А'анк удерживал его, пока Неконх и Мара осторожно пробирались по его качающейся длине и взбирались по мокрым от воды перекладинам на причал.

Несколько минут спустя они уже были на улице, еще более кривой, темной и зловонной, чем любая в Менфе, с потрескавшимися стенами и мутными дверными проемами, из которых время от времени появлялась закутанная в плащ фигура, чтобы, проскользнув мимо, раствориться во мраке.

— Уж это точно Переулок Головорезов, крошка, — пробормотал Неконх, не спуская руки с кинжала. — Держи здесь ухо востро, да и клинок наготове, если доведется идти одной. А вот и мы, сюда, в эту дверь.

Он толкнул скрипучую дверь, ничем не примечательную, если не считать потрепанного от времени деревянного изваяния сокола, что качалось на перекладине над ней. Внутри оказался маленький дворик, тускло освещенный факелом в железном держателе у другой двери в дальнем конце. Они пересекли двор по грубому булыжнику, миновали одинокую чахлую дум-пальму и подошли ко входу в таверну. Неконх постучал, и дверь распахнулась.