«Ну вот, я ее совсем измучила, — раздраженно думала Мара. — Таскала ее туда-сюда, отказала даже в малом утешении — поговорить с той ткачихой. Но как я могла поступить иначе? Мне нужно было попасть в сад, я должна была…»

И теперь, великий Амон, ей придется ждать еще, прежде чем она сможет передать Шефту послание царя. Если бы только она могла сразу сбросить это с души! Но, конечно, он был прав, в том месте было слишком много ушей, чтобы слушать…

Она открыла калитку и отступила, пропуская Инанни, мысленно перебирая указания, которые дал ей Шефту. Эта встреча была лишь для того, чтобы договориться о будущих, поскольку он не смел часто показываться с ней на дворцовых землях. Завтра, сказал он, она должна придумать способ тайно выбираться ночью в город, способ приходить и уходить, когда ей вздумается, через дворцовые стены. Завтра вечером у лавки золотых дел мастера Нефера, сразу за стенами, ее будет ждать проводник, чтобы отвести в место, где они с Шефту смогут поговорить в безопасности.

Она глубоко вздохнула, следуя за Инанни и ее женщинами через садовую калитку и между каменными баранами, что обрамляли широкую мощеную дорогу. Один день — короткий срок для таких сложных приготовлений. Она понятия не имела, с чего начать.

Выйдя на дорогу, она заметила, как Инанни натянула шаль на лицо, торопливо проходя мимо часового с отвернутой головой. «Боится, что я снова его взглядом испепелю», — с тенью усмешки подумала Мара. Взглянув на стражника, она обнаружила, что он снова откровенно ею любуется. Внезапно ей пришло в голову, что он может быть полезен — очень полезен. Она оценила его, размышляя. Он был молод, достаточно хорош собой, чтобы легко поддаться лести (его шаг под ее взглядом уже превратился в самодовольное вышагивание), и охранял ворота, которыми, по-видимому, мало пользовались для общего движения во дворец и из него. Да, стоило попробовать. Мара бросила на него томный взгляд, позволила улыбке неуверенно заиграть в уголках губ, а затем неспешно пошла за Инанни. Завтра вечером, когда он снова заступит на дежурство, она с ним познакомится.

Этот случай вернул ей уверенность. Пока они быстро проходили через опустевший Двор Ткачей и вереницу маленьких садов и дворов, ведущих обратно к лестнице, ее тревоги уступили место озорному предвкушению завтрашнего дня и следующей встречи с часовым. Будет забавно обвести его вокруг пальца, волнующе — впервые выбраться на улицы Фив. Что до послания царя, то это касалось только Шефту. «Играй в свою игру, девочка моя».

Но ее встречи на сегодня еще не закончились. Едва она попрощалась с Инанни и удалилась в свою комнату, как в дверь, ведущую в коридор, раздался тихий скрежет. Нахмурившись, Мара пошла открывать. В комнату тотчас же протиснулся ливиец в шенти раба и бесшумно и быстро закрыл за собой дверь.

— Ты пойдешь со мной, — пробормотал он. — Возьми плащ.

Челюсти Мары сердито сжались. Она никогда раньше не видела этого человека, но неприязнь к нему возникла мгновенно. Все в нем отталкивало — его бледная чужеземная кожа и бесцветные волосы, один слепой глаз, молочно-голубой на его грубом лице, а главное — наглость, с которой он ею помыкал.

— Ты еще чей брат-демон? — выплюнула она.

В ответ он полез за пояс и достал что-то, что равнодушно протянул на руке, похожей на кусок говядины. Это был скарабей, точь-в-точь как тот, что дал Маре ее хозяин в Менфе.

Угрюмо она повернулась за плащом. Ливиец натянул ей на лицо его край, прежде чем жестом указать в коридор. Несколько минут спустя они уже спускались по наружной лестнице и шли через череду незнакомых, залитых звездным светом дворов к тому, что, как подсказал нос Мары, было дворцовыми конюшнями. Они продрались сквозь заросли акации и вышли на каменную дорогу.

— Подожди, — прорычал ливиец.

Когда стук его сандалий затих вдали, стало очень тихо. Мара слышала лишь легкий шелест ветерка в листьях акации, а дальше — гортанные крики конюхов и редкий глухой стук копыта. Резкий, чистый запах лошадей ударил ей в ноздри, почти заглушая более слабый, но вездесущий аромат лотоса, что поднимался в ночном воздухе от сотен дворцовых садов. «Было бы славно, — подумала Мара, — было бы чудесно просто растянуться вон там на траве, под густыми звездами, на прохладном ветерке, и чтобы никаких мыслей…»

Внезапно она почувствовала усталость во всем теле. «Зачем ему понадобилось посылать за мной сегодня? — подумала она. — Можно было и завтра».

Тишину нарушил грохот колесницы, вылетевшей из-за поворота. Лошади, перебирая ногами, резко остановились прямо напротив Мары, и ливиец нетерпеливым кивком указал ей садиться. Она неохотно шагнула к нему и крепко вцепилась в изогнутый борт колесницы.

— Натяни плащ на лицо, — приказал он.

С щелчком кнута они рванулись вперед. Следующие несколько минут Мара изо всех сил старалась удержаться на ногах, пока они с грохотом неслись на бешеной скорости, вскоре свернув на более широкую, освещенную факелами дорогу, полную движения. Мимо проносились другие колесницы, возницы кричали и щелкали кнутами, как и ливиец. Полуослепленная глухим плащом и сотрясаемая до самых костей, Мара почти не имела возможности разглядеть окрестности, но догадалась, что колесница мчится по большой Восточной Аллее к главным воротам.

Мгновение спустя они ненадолго остановились под ярким факелом, и ливиец что-то пробормотал стоявшему там человеку — часовому, как предположила Мара, хотя и мельком лишь его увидела. Едва она успела упереться ногами и снова вцепиться в борт колесницы, как они снова сорвались с места, вылетая за пределы дворцовых земель и несясь по темным улицам западных Фив.

Было очевидно, что ливиец привык возить знатных вельмож, ибо он гнал лошадей во весь опор, с высокомерным пренебрежением к удобству, осторожности или безопасности редких пешеходов, которые разлетались, словно вспугнутые с болота птицы. Мара сжимала поручень до боли в пальцах, ударяясь ребрами о борт на каждом повороте и желая своему хозяину и его угрюмому ливийцу оказаться на дне Нила. Она вся была в синяках и ссадинах, когда наконец лошади свернули в высокие ворота и въехали в тускло освещенный двор. Фыркая и встряхивая головами в плюмажах, кони остановились перед дверью, которая, казалось, вела в боковое крыло большого и внушительного дома. Из ниоткуда появился конюх, чтобы взять поводья, и ливиец, сойдя вниз, подтолкнул Мару вперед.

— Сюда, — сказал он.

Она последовала за ним, слишком усталая и растерянная, чтобы замечать или заботиться о том, куда он ее ведет. Внутри залы слабо пахли вином и дорогими мазями; когда они пересекали коридор, донесся запах свежей выпечки. Далеко, в другой части дома, слышались звуки музыки и веселья, словно шла какая-то пирушка.

— Туда, — пробормотал ливиец, остановившись и мотнув головой в сторону открытой двери. Она шагнула в небольшую, увешанную гобеленами комнату, и высокая, худощавая фигура поднялась из угла ей навстречу. Она невольно отступила на шаг. Лицо ее хозяина ничуть не стало привлекательнее с утра.

— Дерзкая, больше почтения к господам! — прорычал ливиец, снова подталкивая ее вперед.

Она смерила его взглядом, но неохотно приложила правую руку к левому плечу. Тонкая улыбка, которую она слишком хорошо помнила по Менфе, скривила губы ее хозяина, когда он неспешно подошел к ней.

— Все такая же покорная, — заметил он. — Вижу, ты успела завести теплую дружбу с моим слугой Чадзаром. Поездка понравилась?

— Понравилась? — с обидой пробормотала Мара. — Он гонит так, словно за ним гонится сам Пожиратель.

Снова язвительная улыбка.

— У него есть и другие таланты, особенно с тем кнутом, что он носит. Хорошо, что ты пошла с ним без споров.

Мара хранила угрюмое молчание, мысленно проклиная его, и его Чадзара, и всю их родню на двух языках. Она чувствовала себя еще более усталой. Может, он позволит ей сесть.

Вместо этого он сел сам, резким жестом отпуская ливийца. Когда дверь закрылась, он констатировал:

— Ты была на приеме у Самозванца.

— Да.

— Что ты узнала?

— Ничего интересного.

— И почему же нет? — его голос стал ледяным.

«Осторожнее, девочка моя, — подумала Мара. — Лучше соберись и пляши под его дудку. Устать можно и потом».

— В этом нет моей вины, хозяин, — объяснила она более примирительным тоном. — Даже самый хитроумный шпион ничего не узнает в пустой комнате. Его Высочество тотчас же выслал всех, кроме принцессы и меня.

— Выслал всех! Если это войдет у него в привычку, от тебя будет мало толку!

— Нет, подождите, так будет не всегда… — Теперь уже по-настоящему испуганная, Мара судорожно искала идею. Мало толку? Если он так подумает, то может продать ее завтра же! В ее голове пронеслись до неприятного яркие образы — корзины с неглаженными шенти, полки с запретной едой, жгучий удар плети, — и она вложила в свой голос всю убедительность. — Дайте мне еще немного времени! Так будет не всегда, царь очистил комнату лишь потому, что варварка чувствовала себя неловко. В следующий раз, обещаю, ничего подобного не случится, я сама об этом позабочусь. Я могу повести эту деву куда угодно…

— Так ты говоришь, — заметил он. Он оценивал ее холодно и с сомнением.

— Клянусь. Только позвольте мне показать.

Он мгновение молчал, барабаня кончиками пальцев по подлокотникам кресла.

— Значит, все покинули комнату. Даже писец?

— Да, и писец тоже.

— Хефты да заберут их души, — произнес он с тихой злобой, от которой у Мары застыла кровь в жилах. — Отборные, один к одному, и все равно, глупцы, боятся его! А кто-то ведь носит послания.

«Значит, они все шпионы, — подумала Мара. — Стража, писец — особенно писец. С ним нужно быть осторожной».

Она настороженно наблюдала за гранитным лицом своего хозяина. Резкая линия его бровей и носа пробудила в ней смутное узнавание, но она не могла понять, что это ей напоминает. «Возможно, какую-нибудь статую бога-демона в храме Менфе, — язвительно подумала она. — Уж точно ни у одного другого человека нет такого лица». Кто он вообще такой? Кто-то, кто высоко ценится царицей, ведь он стоял сегодня утром близко к трону. Но не так близко, как Шефту. Ближе Шефту стоял только сам вельможа Сенмут…

Ее хозяин шевельнулся в кресле.

— Пожалуй, я дам тебе еще один шанс. Ты думаешь, сможешь помешать Тутмосу очистить комнату?

— Я сделаю все возможное, хозяин. Только испытайте меня, я…

— Другого выхода я не вижу. Я испытаю тебя. — Он бросил на нее ядовитый взгляд. — И я узнаю, если ты провалишься. Теперь слушай. Я понимаю, что ты не можешь раскрыть предводителей этого проклятого заговора. Но при наличии хоть какого-то ума ты сможешь найти их гонца или узнать что-нибудь о месте их встреч. Я спешу, и, думаю, я это ясно дал понять. — Задумчиво он добавил: — И приглядывай за писцом.

— С удовольствием, хозяин. — «А он, — размышляла она, — в свою очередь, поручит писцу приглядывать за мной».

— Хорошо, тогда мы закончили. У тебя есть шанс; надеюсь, ты им воспользуешься как следует. Будет прискорбно, если ты снова меня разочаруешь.

Он хлопнул в ладоши, и в дверях появился ливиец. Закутавшись в плащ, Мара поспешила за ним в коридор и снова к ожидавшей колеснице. Даже угрюмый Чадзар был лучшей компанией, чем тот крокодил в комнате.

На обратном пути во дворец они неслись так же сломя голову, но Мара уже научилась лучше готовиться к тряске. И в этой поездке случилось нечто, что пролило для нее немало света. У Главных ворот дворцовых земель сменилась стража, и новый часовой, по-видимому, усомнился в полномочиях Чадзара. Завязалась перебранка шепотом, быстро перераставшая в гнев с обеих сторон; наконец Чадзар наполовину высунулся из колесницы, размахивая кнутом.

— Глупец, болван! Если ты не узнал скарабея, то уж точно посторонишься, едва услышав имя моего хозяина! Вельможа Нахерех, брат Сенмута! А теперь язык прикуси и пропускай!

Это был конец спора, но Мара едва заметила толчок, когда они снова рванулись вперед. Так вот кто ее хозяин — вельможа Нахерех! Родной брат Сенмута-Зодчего, того самого, с улыбкой, прорезавшей на лице глубокие борозды, и алчными глазами, того, кто стоял ближе всех к Хатшепсут и ее трону.

Теперь было легко понять, откуда взялось то мимолетное сходство, что она заметила в лице своего хозяина. Это был не каменный бог-демон, а вельможа Сенмут, чей нос и брови образовывали тот же резкий изгиб. Во имя Амона, в какое же осиное гнездо она угодила в тот день в Менфе? Шефту, царица, царь, а теперь еще и два демона вместо одного, с которыми нужно плести интриги, лгать и жить в страхе, — проще было бы оставаться рабыней и до конца своих дней гладить шенти. В этот миг ее будущее казалось далеко не таким приятным и определенным, как этим утром. А завтрашняя ночь снова маячила перед глазами. Да соблаговолит Амон сделать того часового падким на синие глаза!

По крайней мере, размышляла Мара, наконец-то поднимаясь по лестнице в желанное уединение своей комнаты, жизнь больше не рисковала стать однообразной.

* * *