Тогда, еще в Рудном, друзья Наримана, а больше всех Захар, не давали ему покоя, все спрашивали:

— Когда свадьба? Чего тянете? Сколько нам еще ждать? Когда вы надумаете с Тан-Шолпан пригласить нас?

Бесконечные вопросы вместо «доброго утра» и «до свидания». В конце концов Нариман привык к ним, и у него перестали гореть уши.

Нариману казалось, что и Тан-Шолпан ждет свадьбы. Девушка часто являлась ему во сне. Однажды Нариману приснилось, что он несет на руках ребенка, завернутого в стеганое одеяльце. Во сне радость бывает удивительно чистой и полной. Потом вдруг оказалось, что ребенок не его, а Жараса. Второй сын Багили. Проснувшись, он посмеялся, подумал, что порой приснится такое, что и во сне не снилось. Нечаянный каламбур запомнился, хоть и был не ахти какой.

На следующий день к вечеру Нариман шел с Тан-Шолпан по улице Маритэ к кинотеатру «Родина». Стояло раннее лето. Высаженные несколько лет назад деревца вытянулись, окрепли и оделись в листву. Кокетливо свисали зеленые сережки с белых березок. Небо было чистым и синим, прохладный ветерок сквозил по улицам. И шли они, счастливые, безмятежные, как вдруг увидели под ногами толстый бумажник черного цвета. Нариман нагнулся, протянул руку к бумажнику, а тот зашевелился, пополз и взмыл вверх, зацепившись за ветку березы. И сразу раздался звонкий ребячий смех. Они подняли головы и увидели на балконе четвертого этажа детвору, хлопавшую от восторга в ладоши. Они привязали бумажник за нитку и ждали, когда на нехитрую удочку попадется какой-нибудь прохожий.

Нариман не был жадным. Алчность и накопительство вызывали в нем отвращение. Ему бы в голову не пришло присвоить бумажник, а тем более убежать с ним. И вот нежданно-негаданно попал чуть ли не в жулики.

В детстве, он помнит, в аул наезжал нищий дивона на белом ишаке. Приехал и в ту пору, как секретарь аулсовета собирал заем у населения. Правда, секретарь тот был на своем посту человек случайный. Он ходил из дома в дом, пока основательно не напивался. В таком состоянии взгромоздился он на коня и поехал в райцентр сдавать деньги. По дороге потерял хурджун с деньгами, а нашел его дивона, что ездил на белом ишаке. Заглянул в хурджун и чуть языка не лишился, едва с ума не сошел. Однако вскоре пришел в себя и задумался. Скрыть находку грех: надо быть чистым перед законами веры. О находке следует объявить. По шариату мусульманин, нашедший чужую вещь, должен трижды объявить об этом, громко крича, что он нашел. Если после трех раз хозяин не объявится, то вещь переходит к тому, кто ее нашел. Это справедливо. Дивона на белом ишаке не решился нарушить шариат, приехал в аул и громко закричал:

— О люди! О правоверные! — И шепотом добавил: — Я деньги нашел.

— О правоверные! О люди! (Я деньги нашел.)

— О люди! О мусульмане! (Я деньги нашел.)

На его выкрики никто и внимания не обратил, потому что обычно нищие с воплями въезжали в аул, славя всемогущество аллаха и заранее восхваляя щедрость жителей. К громким причитаниям «божьих людей» все привыкли. «Аллагу!» — кричал дивона. А шепота его никто не разобрал. Таким образом дивона избежал греха. Им были довольны и аллах, и люди, а он был очень доволен ими, оставив деньги себе.

Но Нариман же не дивона. Отнес бы бумажник прямо в милицию и сдал его.

Ах, черти, ну, хитрецы! В такое нелепое положение его поставили! Смеются, озорники, рты до ушей! На всю улицу хохочут. Ну, хорошо, у них детская шалость, и радости хватает оттого, что шутка удалась. А Тан-Шолпан? Смеется. За живот схватилась, согнулась пополам. Поначалу и сам Нариман засмеялся, но потом и улыбка слетела с отвердевших губ. Он ждал, когда Тан-Шолпан перестанет смеяться. А она и не думала униматься. Откинется всем телом назад, всплеснет руками, хлопнет в ладоши и опять заливается, схватившись за живот.

— Ну, хватит! Что с тобой?

А она все смеется…

Прошло с того дня совсем не много времени, и не стало в городе Жараса Хамзина и Тан-Шолпан. А молва, что снежный ком, росла и росла и грозила раздавить его своей тяжестью. Говорили, оба удрали в Алма-Ату. Говорили, бежала она с ним. Говорили, осталась Багиля-байбише с двумя детьми на руках. А о Наримане говорили: «Вот джигит, которого девка бросила!» Хорошая слава для парня? Мнительным он стал. Если в стороне двое беседовали, то казалось ему, что о нем говорят, над ним смеются, его презирают. Этот червь точил и не давал ему забыться. Он присосался к сердцу и тянул из Наримана все душевные силы. Горько было. Стыдно было. Обидно было. Страдания измучили его. За короткое время он осунулся, похудел…

В начале шестьдесят четвертого года вышел указ правительства. Каратаускому фосфоритовому бассейну потребовались специалисты. Одним из первых записавшихся добровольцев был Нариман.

Едет он на место своей новой службы в быстром автобусе. Где ты, Карасай? А перед ним сидит чужая девушка, влекущая, как весеннее солнышко, и прядями ее играет ветер.

* * *

Ахан крепко-накрепко наказал своему другу Тимофею беречь дочь:

— Перед богом и перед людьми будешь ты за нее в ответе.

С Тимофеем Ахан подружился еще в те времена, когда работал в геологических партиях вместе с Безруковым и Гиммельфарбом. Безруков по праву считался акыном среди геологов. Он умел оживлять самые невзрачные камни и сам относился к камням как к живым существам. Он писал стихи. В геологической партии известного ученого, открывшего руду в Нартасе, долгие годы трудились бок о бок Тимофей и Ахан. Позднее Безрукова отозвали в Москву, и работу небольшой партии возглавил вот этот самый Тимофей Петрович Петров.

Ахан был для геологов незаменимым проводником и помощником, который собирал образцы пород. Не было в Каратау ни одной щели, которой он не знал бы. Словно на ладони у него была отпечатана карта этих гор. Знал Ахан каждое ущелье, каждую долину, впадину, вершину… В последние годы ему стало трудно ходить по горам, замучил ревматизм, годы давили на плечи, и он решил уйти с этой работы, которую любил сердцем. Пришла пора уходить на пенсию и забыть горные тропы.

Когда колхоз провел улицу и на ней стали подниматься новые дома, Ахан остался на зимовье дедов, не покинул ущелья Сунге. Позднее в той впадине построили водохранилище. Река Сунге была перекрыта, и воды пущены по трубам вниз сразу за домом Ахана. Сейчас водохранилище обеспечивает питьевой водой весь Карасай.

После того, как городские власти взяли водоснабжение в свои руки, Ахан стал работать сторожем на водохранилище, неусыпно следил за его чистотой. Особенно строго смотрел он за тем, чтобы сюда не забрел скот, чтобы никто из проказливых глупцов не осквернил воду, предназначенную для людей. На первый взгляд кажется, что работы здесь никакой, но аксакал осознавал высокую ответственность. В строго установленные часы он подходил к хранилищу и сыпал в воду хлор. Потом садился на берегу и долго смотрел на горы, как старый беркут, который тоскует по своим скалам. Камни зовут старого проводника. Ему бы крылья! Он глазами покрывал расстояния. Вон Нартас, а вот и Кокжон… Старый беркут тосковал по прошлым дням, по своим друзьям-геологам. И долго сидел у воды.

Правду сказать, и друзья-геологи его не забывали. Когда приходилось Тимофею бывать в Шугле и ехать обратно, он обязательно навещал Ахана.

Однажды после обязательных расспросов о скоте, о доме, о здоровье геолог обратился к другу:

— Марзия поступила учиться?

— Нет, не смогла, вернулась, — ответил Ахан Тимофею Петровичу. — Видно, очень это трудное дело. Похоже, каждый своих лучших скакунов отбирает для этой байги. Трудно одинокому всаднику без поддержки, без болельщиков из своего племени. На полдороге останется такой. А свои подтянули бы за чембур, криками бы поддержали, камчой подстегнули бы уставшего аргамака.

— Да, это похоже, хотя и неверно, — кивнул друг, не зная, что сказать старику. — Болельщики должны бы со стороны смотреть, сердцем переживать, а не тянуть за чембур и не подгонять плетью. Однако… — Он задумался и долго сидел молча. — Ничего, Ахан! Посылай дочь к нам, нечего ей в ауле сидеть. Что ей дома делать, а? Пусть поработает. Работа коллектора тебе, я думаю, знакома? Справится и она. На учебу же в первую очередь берут тех, у кого стаж есть.

— Не дело это для девчонки, ой-бай, — нахмурился Ахан.

— Ну-у-у, — протянул Петров, — в тебе пережиток заговорил, бай. Брось ты это казахабайство! Пусть посмотрит, поучится у людей, потрудится бок о бок с ними. К тому же будет зарплату получать, деньги вам высылать. А за нее бояться тебе нечего. Я же буду рядом.

Ахан верил Тимофею, как самому себе. Старуха поворчала, да и замолчала под взглядом мужа. Марзия обрадовалась разрешению отца отправиться в лагерь геологов. У юности вообще не бывает будней. Мечется она, ищет себя, далеко залетает в мечтах, высоко парит. Никак не хотелось Марзии оставаться в ауле, особенно после того, как она не прошла по конкурсу в институт. То одна женге, то другая ущипнет, уколет:

— Эй, красавица! Говорят, ты стала профессором? Поздравляем тебя! Не пора ли замуж, коли все науки уже прошла?

— Поучилась ты важно. Теперь так и будешь сидеть на шее у стариков? Вон какая вымахала! Схватилась бы за чье-нибудь стремя да убралась бы из аула, не позоря других.

Марзия рада была уехать от всех этих злоязычных баб. Она с удовольствием села в крытую брезентом большую машину дяди Тимофея.

— Покажу тебе, дочка, места, где отец твой когда-то проходил, — говорил ей Тимофей Петрович.

Впереди лежал незнакомый запад. Небо покрыли тяжелые тучи, несущие холодный дождь. В одном месте лучи прорвали свинцовую пелену, и на притихшую землю брызнул свет. Яркие пятна побежали по темным склонам Каратау, осветили вершины, над которыми вдруг поднялись тонкие золотые дымы. «Не может быть, чтобы в этих горах не было золота», — подумала Марзия, жадно оглядываясь по сторонам. Ей не очень нравится, что здесь не отыскали золото, хотя и нашли фосфориты. Показалось, что геологи искали не там, где надо, и не так, как нужно. Теперь она сама едет к разведчикам богатств Каратау, и, кто знает, может, именно ей удастся отыскать золото.

Туча затянула прореху, и свет померк. Потемнели, помрачнели горы и скоро слили воедино небо и землю.

Водитель зажег фары. И вскоре в образованном ими белом холодном коридоре побежал испуганный тушканчик. Зеленым светом зажглись глаза филина, который злой тенью, тяжело улетая от человека, скрылся в темноте.

Марзии стало страшно.

* * *

Свет машины то падает вниз, то устремляется в небо, резко взрезая черный бархат ночи. Наконец во тьме показались смутно белеющие палатки. Машина стала. Водитель выключил мотор, но фары продолжали светить. Тимофей Петрович открыл дверцу кабины, и навстречу ему зазвенела гитара. Марзия узнала знакомую мелодию туша. Когда она следом за Петровым вылезла из кабины, гитара тренькнула и замолкла.

— Эй, Адиль! Уж не упал ли ты в обморок? Исполни же туш в честь нашей гостьи! — раздался чей-то громкий и чуточку раздраженный голос.

Марзия вся сжалась.

— Трудно это сделать, не зная, кого имеем честь встречать, — отозвался молодой баритон. — Здравствуйте, сестренка!

— Здравствуйте! — сказала девушка в темноту, где смутно качались какие-то странные фигуры. Привыкнув к темноте, она увидела, как кто-то долговязый не отрываясь смотрит на ее ноги. Ей стало страшно и стыдно. Она в смятении попыталась натянуть на колени платье.

Гитарист заметил нескромные взгляды товарища и толкнул его в бок.

— Ну, будет! Я же ничего, Адеке! — сказал долговязый виновато.

— Прошу знакомиться, друзья. Это Молдабекова Марзия Ахановна, — сказал Тимофей Петрович. — Она новый член нашей экспедиции. Коллектор.

Первым протянул ей руку долговязый:

— Аманкул Ахрапов.

Пальцы у него были тоже длинные, толстые и твердые, как рукоять камчи из арчового дерева. Он не сразу отпустил руку Марзии, придержал ее, чтобы пощекотать мягкую ладонь.

«Бессовестный!» — крикнула про себя Марзия и выдернула руку.

— Адиль, — сказал гитарист. У этого была широкая ладонь, открытая и дружелюбная.

Стоявший в стороне пожилой человек к ней не подошел. Он кивнул девушке головой, дернув остроконечной бородкой, и сказал:

— Здравствуй, родная! Не дочь ли ты Ахана, что из Сунге?

— Да.

— Э-э… Как себя чувствует отец? Здоров ли?

— Слава богу, здоров, неплохо чувствует.

— А ты, значит, решила его место занять? Здесь его работа, дочка. Немало он сделал. Это хорошо.

Марзия не поняла, шутит он или говорит серьезно. Главное — он знает отца и, наверное, не даст ее в обиду. Это обрадовало девушку. Хорошо, когда в незнакомом месте встречается человек, который знает твоего отца.

— А как же! — сказал долговязый Аманкул. — Скажем, в ауле дочь чабана наследует чабанский посох. Ей-богу, своими глазами видел такое на чабанском тое в Сарысуйском районе. А дочери геолога сам бог велел геологиней стать.

— Какой там геолог! — Пожилой цвиркнул слюной меж зубов. — Ее отец был таким же чернорабочим, как и я.

Золотой жук прожужжал мимо и ударился в горящую фару. В световом столбе кружились мушки, мошки, мотыльки. Звенели комары. Лягушки, перебивая друг друга, пробовали голоса перед вечерним концертом. «Должно быть, места здесь влажные, близкие к воде», — подумала Марзия. На ее ногу сел комар, но она не стала наклоняться, чтобы прихлопнуть его. Стараясь проделать это незаметно, она почесала укушенное место другой ногой. «Надо будет в брюках ходить, здесь в юбке много не наработаешь».

Пожилой человек запалил лучину и стал разжигать огонь. Поставил чай.

— Молодец, Таласбай, отлично придумал, старик! — заорал долговязый Аманкул.

Неуместными и грубыми показались Марзии его слова, обращенные к человеку, который по возрасту явно годился ему в отцы.

Тонкие прутики трещали в огне и брызгались золотыми искрами, которые, казалось, хотели прожечь темноту, но гасли, оставив белесый дымок, исчезали, умирали.

Фары наконец выключили, и тьма в той стороне стала особенно густой, черной, непроглядной, какой-то живой и пугающей. Теперь вся летающая братия — мушки, комары, мотыльки, жучки — устремилась к костру. Одних отпугнул едкий дым, другие падали в огонь с обгоревшими крыльями. Остальные кружили вокруг него, над кипящим чайником, привешенным к треноге. Но это был не холодный свет фар, к которому они густо лепились, а горячий, живой, злой огонь, и не было им покоя, и бились, и кружились насекомые в неистовой смертельной пляске.

Пить чай сели впятером на открытом воздухе. Над входом в большую палатку повесили фонарь. Единственный граненый стакан уступили Марзии. Остальные пили, обжигаясь, из больших кружек, шумно дуя на чай. Аманкул все время поглядывал на Тимофея Петровича, не решаясь о чем-то напомнить. Начальник заметил эти взгляды, вздохнул и сказал:

— Ладно! Последняя будет. Привез я только одну бутылку. После нее, запомните, сухой закон до тех пор, пока не переедем отсюда. Баста!

— В честь приезда барышни, — заулыбался Аманкул.

Забулькала водка, разливаемая по кружкам, в которых только что был чай.

— А сестренке? — вскинулся Аманкул.

— Я не пью! Что вы! — испугалась Марзия. В ее голосе было такое удивление, что все заулыбались: «Разве вы не знаете, что я не пью? Об этом весь мир должен знать!»

— Ради знакомства можно! — продолжал настаивать Аманкул.

— Нет, — отрезал Тимофей Петрович, — Марзии не наливать!

— Пейте из стакана, — сказала Марзия, готовясь выплеснуть остатки чая.

Но Аманкул остановил ее:

— Нет, сестренка, из кружек вкусней. Давай хоть чаем чокнемся. — И он протянул к ней свою кружку.

Старик Таласбай не вылил чай из своей кружки. «Праведный старик, правильный», — подумала о нем девушка. Трое разделили содержимое бутылки, выпили, вытерли губы кулаками и продолжали сидеть как ни в чем не бывало. Что пол-литра на троих!

Через некоторое время Адиль взял гитару и начал что-то наигрывать. Сначала бренчание раздражало, но вот стала пробиваться мелодия, мягкая, нежная, молящая, не таящаяся в ночи, а созвучная ей. Она почти стлалась над землей, пока не взлетала высоко вверх и не замирала там, трепеща крыльями.

Молчали. Тучи вроде стали расходиться. Хмурились, грозились, да не пролились дождем. Стали проглядывать редкие звезды.

Тимофей Петрович ковырял щепкой в зубах и обдумывал завтрашние дела: «Так… Завтра следует заменить у второй бурильной машины сломавшийся бур. А может, закалить его? Буров не хватает, ломаются самые крепкие зубья. Камень, что ни говори, кругом. Если так и дальше пойдет, то мы уже теперь съедим все отпущенные на разведку средства. Съедим за счет ненайденной руды. Так… Нужно выяснить размеры клада, охраняемого каменной пастью, а потом потихоньку передвигаться к Кокжону. Зимой снова будем бродить в окрестностях старого зимовья Нартас. Дрова следует заготовить. Позаботиться о зимней одежде. Да… Пройдет еще одно лето. Каратау забирает годы, глотает дни за днями. А лета уже поджимают. Перебраться бы в город, как Безруков, и начать писать книги. Да только не справиться с писанием. Нет таких способностей. Или найти покой старым костям где-нибудь в тихой долине у самых гор, как сделал отец этой девушки, друг Ахан? Индюков разводить… Кстати, девушке нужна будет особая одежда, женская. Ее платьишки да юбчонки не годятся для человека, который целые дни по горам, по камням лазает. Мошка заест. А может, и волки… Может, зря я эту козочку привез да пустил пастись между двух волков? Голодные хищники, черт бы их побрал! Не о старике речь, он молитвы читает, намазы делает. А впрочем, я же здесь, послежу, чтобы не обижали».

Горький сок арчи попал в горло. Он откашлялся и сплюнул.

Аманкул курит, закрыв глаза. «Проклятый скряга! Один пузырек и привез. Денег не хватило, что ли? Пачками получает и куда только девает башли? Или готовится уйти на пенсию и откладывает на книжку? Станет уходить, а меня на свое место и не порекомендует. Скупой! Ну и черт с ним! Не очень нуждаемся! Если Жарас слово сдержит, то найдется и для меня теплое местечко на руднике Нартас. Надоело по камням ноги бить, в жару и стужу по горам бродить да спать под открытым небом. Чужой не пожалеет, свой не убьет, хоть и может избить до полусмерти, спихнуть ногами в грязный овраг. Впрочем, зачастую родичи именно так и поступают. Ай, да ладно! Дай бог здоровья Жарасу! Будет он жив, и мы не пропадем. Что делать, ему тоже приходится не легко. Видно, не может удобный момент выбрать. Мне бы только кончиком ногтя зацепиться за рудник, а там посмотрим… Мне бы только должность с машиной. А здесь… Ни семьи, ни дома, жрешь всякую гадость. Тимофей на свое место вот этого пьяницу предложит. А чем он лучше меня? На гитаре умеет бренчать — и только. Ишь как приклеился к инструменту, к деревяшке своей. Да и дергает нынче по-другому. Глаз с этой малявки не сводит, улыбается ей. Ну, да мы еще посмотрим! От Аманкула трудно спастись всяким ярочкам-козочкам, коли он на них глаз положил. Не ангел, поди, раз своими ножками притопала от мамы-папы в такое богом забытое место. Даже если кто и гнал или в поводу вел, все равно не место здесь для девичьих ножек. Видно, черт пригнал от людей грешок скрыть. Может, и к лучшему, что она приехала. Чем в редкие случаи в город ездить к той вдовушке, лучше найти себе под боком забаву для сугрева. Ну, хоть и пожалел денег на выпивку, так хоть за то, что девку привез, спасибо. Может, почуял Тимофей, что надоело нам свои холодные колени обнимать, вот и привез ее нарочно? Только вот гитарист этот…»

Старый Таласбай прилег на бок, держа в руках пестрые четки. Он перебирает их по одной, словно баранов своих считает, поглаживая по спине. «Был этот Ахан характером похож на русского, видно, до сих пор такой, не переменился. Иначе разве пустил бы он дочь в такую даль, в глухие места, да еще зная, что здесь одни мужики? О аллах! Тауба! Тауба! Благодарение всевышнему! И у нас растет сын, и мы дочь воспитываем. Кстати, не мешало бы съездить разок в аул, дом проведать. У бедной старухи в последнее время жалоб много стало. Как она там? А сноха? Как она справляется с дойкой кобылы? Или ни капли не оставляет жеребенку? В ауле много белобородых и синебородых родичей, недовольных тем, что ушел я в горы, надеясь добыть больше денег, покинул дом и аул. Или оставить эту работу, ну ее совсем? Приехала же эта девчонка, поработает пока на моем месте. Отпрошусь да поеду, пожалуй…»

Адиль оторвал руку от струн. Прислушался. Словно где-то далеко звенел чей-то голос, или то комар пищал над ухом? Взгляд у него был далекий, отсутствующий. Вот кисть руки снова легла на струны. «Добро пожаловать, сестренка! Вижу, пригнала тебя сюда сумасшедшая романтика. Неспроста это, девонька. Чую. Только надоест тебе все это уже завтра. Скучновато тут, надо прямо сказать. Ни театров тебе, ни кино. Даже артисты областной филармонии, что изредка наезжают в соседний чабанский аул, нас стороной обходят. Наши певцы — вот эти жуки да комары, лягушки-квакушки из болот и степи, черепахи, пустыни. В худшем случае — могильные птицы развалин. Яркие самцы фазанов Ширганака. Ну, эти тебе понравятся. Не знаю, как тебе, но мне очень нравятся. В этой жизни есть свои прекрасные стороны, своя прелесть. Конечно, для тех, кто умеет видеть. Если сердце не слепое и не равнодушное. Иначе пожелтеешь с тоски, как этот Аманкул, желчью изойдешь. Кстати, почему он так на тебя смотрит, словно кошка у мышиной норки караулит? Глаз не сводит. Бедняга, как увидит женщину, обо всем забывает, только и глотает голодную слюну. Даже шея раздувается, как капюшон у ядовитой кобры. Умирает от страсти. Ох-хо, уж он-то постарается запустить свою лапу тебе за пазуху! Что тебя ждет в будущем, девушка? А ты красивая и ладная, все на месте вроде. Ноги красивые, да и мордашка ничего. Ах, лисичка красная! Берегись долговязого дяди. В нем хищник спит, свернувшись калачиком. Опасайся, когда он голову подымет. А меня можешь и не бояться».

Теперь Марзия уже не в силах была больше скрывать свои страдания. Комары и мошкара облепили ее ноги. Она хлопала ладонями то по шее, по щеке, то по лодыжке, по их только прибавлялось — маленькие кровопийцы успели узнать вкус ее крови. «Хорошо, что есть гитара. И парень этот здорово играет. Так за душу и берет. Звуки такие нежные, говорящие, сладостные. Особенно когда звук замирает, дрожит, как взволнованное сердце. Музыку в такой вот тишине глубже понимаешь, на безлюдье. Почему этот джигит не стал артистом? Он же мастерски владеет инструментом. Усы его старят. Он совсем еще мальчик, а усы делают его взрослым. Ему идут волнистые локоны. Хороши! Но почему у самого лба серебрится седая прядка? Отметка? Знак? След? От рождения или же от страданий? Мама говорила, что человек, у которого есть метка, бывает счастливым. В его глазах нет едкости. Видимо, у людей порядочных и честных глаза излучают такой же вот мягкий свет. Правда, зубы у него слишком мелкие и редковатые. Смеется он хорошо, улыбка красивая, только зубы немного портят ее. Почему он не вставит себе зубы? Сразу бы изменился. И рост у него хороший. Не такой, как у долговязого, но все же… А у того, долговязого, зоб никак? Или опухоль есть на горле? Сейчас он похож на нашего старого индюка. Взгляд у него страшный. Бессовестный! Интересно, а где я буду спать? Не думала никогда, что останусь одна среди стольких мужчин. Или дядя Тимофей не подумал, когда вез меня сюда? Как же я лягу рядом с ними, в одной палатке? Ох, что со мной будет?! Нет, так не пойдет. Утром скажу дяде Тимофею, чтобы отвез меня домой…»

Адиль, словно давая знать, что он кончил играть, ударил сразу по всем струнам гитары и тут же придавил звук ладонью. Фыркнула и коротко проржала лошадь. Марзия обрадовалась. За палатками, в темноте, не было видно животного, и когда девушке стало совсем уж невмоготу в незнакомом месте, с чужими людьми, ржание лошади словно утешило ее: «Не надо бояться, и здесь люди живут. Меня не обижают, не обидят и тебя».

Едва замолкла гитара, как из ночи проступили иные звуки. Голоса лягушек, зов фазана, треск кузнечиков, стеклянное журчание воды в сае звучали поврозь и вместе, напоминая волшебные сказки детства. Видно, золотой фазан потерял свою невзрачную подругу, милей которой для него ничего нет. Почему же она не отвечает ему? Или еще днем оборвал ее дни выстрел охотника? Или обидел красавец муж? Молчит она. Созрели уже плоды шиповника, еды в это время достаточно, так что не от голода кричит фазан, по другой причине. Что-то не дает ему уснуть, все зовет он подругу, не может ее найти.

А жуки звенят, как гитарные струны, продолжая мелодию ночи, вырвавшуюся на волю из-под рук человека. Молчит и гитара. Ей тоже не ответили, как красному фазану. Не хочет она больше звать. Но сумела пробудить жалость и глубокую нежность, то горячее чувство, которого не передать словами, настолько оно хрупкое. Жуки — рыцари в золотистых латах, изящные кавалеры с острыми шпажонками — комары, а кузнечики, труженики ночи, все куют и куют серебряные колокольчики. Может, на их звон придет она? Придет? Комар на крошечной скрипочке играет: «Приди-и-и ж-ж-же!» А жук ему вторит: «Ж-ж-ж-ду-у-у!» Хрупкое это чувство, и слова разобьют его.

В большой палатке спали три человека, Тимофей Петрович занимал один маленькую палатку.

— Завтра мы для тебя отдельную юрту поставим. Сегодня можешь под небесным шатром ночь провести. А если хочешь, иди спать в мою палатку, я на свежем воздухе переночую, — сказал Тимофей Петрович.

Такая ночь! Марзия не захотела укрываться в палатке. Ей дали новый спальный мешок. Камышовую подстилку приготовили. Марзия влезла в мешок и почувствовала себя коконом бабочки, которая уже знает, что завтра она проснется красавицей королевой, махаоном или лимонницей…

— А это тебе от комаров. Лицо укрой как следует. Держи, держи — это марля. Ну, спокойной ночи! — И Тимофей Петрович скрылся в своей палатке.

А остальные трое долго еще не могли уснуть, о чем-то глухо переговаривались, смеялись. Особенно отчетливо доносится громкий и грубый смех Аманкула.

Марзия лежала на спине и слушала. Очарование ночи, вспугнутое грубым смехом Аманкула, не возвращалось. Она сорвала с лица марлю, посмотрела на небо. Тучи совсем разошлись. Мерцали звезды, далекие и холодные. От них к земле шел еле слышный хрустальный звон. Возможно, это звенели бледные лучики, протянутые ими к земле. А может быть, это кочует небесный караван, кони и верблюды там снежно-белые, у каждого на шее по хрустальному колокольчику. И люди там красивые и добрые, задумчивые и ласковые…

— О небо! Какое ты прекрасное! — шептали губы Марзии. — Сколько тайн ты хранишь! Что за волшебство! Какое чудо!

А звезды мерцают холодно:

— Спи, дочь земли! Спи! Ты завидуешь нам, небесным телам, а мы по земному теплу тоскуем. Счастье жить на земле. Ах, какое это счастье! Спи-и-и! Нам холодно. Спи-и-и!

Словно слезы мерцают в небе. Так звезды хотят на землю. На нашу теплую землю…

Если верить великому сказочнику Андерсену, то дочери нимф, водные пери, могут влюбляться в человеческих детей. А люди не понимают языка пери, не узнают об их любви и остаются несчастными. И тогда пери превращаются в легкую пену на гребнях океанских волн, а души их улетают на небо. А все оттого, что не выразить любовь словами, не объяснить ее человеку.

Несчастные жертвы безответной любви, безвинные страдалицы, белые пери! Может, там, на небе, они превращаются в звезды и посылают свой тихий звон на землю, надеясь, что когда-нибудь поймет их человек? А пока мерцают слезы и доходит до нас только холодное, беспредельное отчаяние, от которого мы стараемся отмахнуться, как от всего, что выше нашего понимания.

Марзия стала тихо засыпать, и вокруг нее тихо кружились бледные зеленые звезды, сумевшие опуститься ниже к земле. Сладкий сон накрыл ее прозрачным своим крылом, но тут же испуганно улетел. Она вздрогнула и проснулась, словно кто-то толкнул ее в бок. И еще раз! У девушки вырвался сдавленный крик. Заболело горло. Чутко спавший Тимофей Петрович громко и встревоженно спросил:

— Что случилось?

— Кто-то… — И Марзия замолчала, боясь говорить дальше.

Полог палатки откинулся, оттуда высунулся Тимофей Петрович. Он внимательно посмотрел вокруг и сказал недовольно:

— Нет же никого!

— Не знаю… Кто-то все время толкает под бок.

«Кто-то из парней глупости затевает. Ну, я им…» Тимофей Петрович прошел к большой палатке и заглянул внутрь. Все трое спали сладко и крепко, похрапывая самым натуральным образом.

— А тебе не приснилось это, дочка? В самом деле толкали?

— Нет, это был не сон.

— А-а, тогда все понятно! — И Тимофей Петрович рассмеялся по-детски весело и открыто. — Знаю, знаю!

— Что это было, дядя Тимофей? — удивилась Марзия.

— Обыкновенная лягушка, Марзия! Понятно? Жаба! Курбака! На твоей камышовой постели собирается много жучков, комариков. А лягушка прыгает да ловит их. Мошкара хочет тебя съесть, а ее лягушка глотает. Вот оно как бывает. Ох, жизнь!

И теперь Марзия сама увидела, что здесь и там скачут серые лягушки.

— Нет, так дело не пойдет! Они тебе не дадут покоя. Перебирайся в палатку. А я привык, здесь переночую. Я же тебе сразу предлагал в палатку идти, да ты сама не захотела. Видишь теперь?

В палатке ей показалось скучнее, чем под открытым небом. Пропали звезды с таинственно мерцающими глазами. Сюда не припрыгают охотники за насекомыми. Со стороны большой палатки слышится могучий храп. Видно, это долговязый Аманкул. «Гитарист не может так храпеть, — уверяла себя Марзия. — У человека, который так чувствует музыку, ничего грубого не должно быть. Если он наяву так играет на гитаре, а во сне хрюкает, как боров, значит, он неискренний человек. Нежное пение гитары и грубый храп… Нет, это несовместимо. Конечно же это храпит долговязый. Взять звезды. Они так тонко звенят. Невозможно же представить себе их храп. Значит, и гитарист так храпеть не может…»

К девушке снова подкрался сон с прозрачными и глубокими глазами. В горах, где воздух, как стекло, чистый и ломкий, и сон чист. И снятся совсем другие сны, чем всюду на земле. Девушке приснился белый верблюжонок, который медленно плыл среди пушистых облаков. На шее у него висел крохотный хрустальный колокольчик, который мелодично позванивал, и эти звуки почему-то были похожи на гитарный перебор. Марзии очень хочется догнать верблюжонка, долететь до него, но крыльев у нее нет. Она очень хотела подняться ввысь. Потянулась всем тонким станом, руки раскинула, оттолкнулась узкими ступнями от земли и… полетела. Поднялась стремительно вверх, совсем как ныряльщики, когда они отталкиваются от дна. Стремительным был ее взлет. Посмотрела вниз и увидела глубоко изрытые морщины ущелий, бездомные пропасти, извилистые реки, сверкающие голубые вершины. Вверх, над собой, посмотрела и бескрайнее, бездонное небо увидела, нежного синего цвета. А белый верблюжонок еще дальше. Звон колокольчика слышится издали и еле различим. Нет, не догнать его девушке. Взлететь она сумела, а вот снова на родную и надежную землю опуститься боится. Пугает земля, а белый верблюжонок далеко. Стала она потихоньку спускаться, то и дело останавливаясь. А земля под ней неровная. Ущелья и пропасти, бездна, бездна… Со дна ущелий поднимаются клубы тумана. Там ворочается сказочный белый дракон, это его дыхание породило клочья тумана. Река шумит на дне каждого ущелья. Хоть бы не упасть в пропасть. Она старается встать на ровную землю. Но если случится ей падать в холодную бездну, то примчится белый верблюжонок, и подхватит ее, и спасет. Белый верблюжонок… Она так верит ему. Но вот стала падать девушка в пропасть, потому что потянула вдруг ее к себе бездна. Закричала. Заплакала и проснулась.

Тишина. Только слышится храп из соседней палатки.

— Нет, нет, нет, это невозможно! — шепчет Марзия. — Этого не может быть!

* * *

С той ночи пролетел месяц. В горах еще стояло лето, но уже пожухли, побурели травы, осыпались ягоды дикого винограда и горной черешни. А те, что остались на ветках, почернели, высохли на солнце, уподобились изюму. Кеклики станут их клевать. Сладкая ягода, сухая, не испортится. Корм для горных куропаток. В урочище Тасауз, что и есть Каменная пасть, где идут разведывательные, поисковые работы, много кекликов. За ними особенно не набегаешься по камням. Поэтому все, кроме старого Таласбая, довольно равнодушны к ним. Таласбай не стреляет птиц, как другие охотники, а ловит их силками. Он надергает волос из конского хвоста, соорудит ловушку, петельку свяжет и к кусту дикой черешни приладит. В такую несложную западню попадают два-три кеклика.

Сегодня старика Таласбая нет. Он получил из дома весть, что старуха его заболела, собрался и быстро выехал из лагеря в аул, что находится где-то в стороне Байкадама. Тимофей Петрович по неотложному делу уехал в геологоразведочную партию в Нартас.

А с тех пор, как с ними попрощался долговязый Аманкул, прошло уже около недели. Вырос парень, вверх пошел. Стал помощником главного инженера на руднике Жанатас. Перед отъездом он устроил торжественные проводы. После первого же тоста Адиль захмелел и спросил прямо:

— Эй, ты! Ты же геолог, как же тебя взяли на работу в рудник? Что ты там будешь делать?

— А-а-а, брось, Адиль, ты все еще ребенок, — ощерился в улыбке Аманкул. — Если очень нужно, то и снег загорится. Надо только найти способ его поджечь. Да что там говорить… Все! Прощай, бродячая жизнь! Давайте за это и выпьем!

— Ну конечно, выпьем! — сказал радостно Адиль и заерзал, придвигаясь ближе, как это делают дети, еще не научившиеся ходить. — Знаешь что? Аманкул! Ты нас не забывай! Может, ты потом и меня на работу возьмешь, а? Оказывается, работа геологу и на руднике найдется, а? Все одно годится, а?

Так и проводили они Аманкула.

Остались в лагере Марзия и Адиль вдвоем, у самой каменной пасти ущелья. Разведчики ведут работу примерно в километре от палаток, вверх по восточному склону горы. Туда никакой землеройной машине не забраться. Бур установить тоже трудно. Копать приходится вручную. Работа их заключается в том, чтобы рыть шурфы метров в десять — пятнадцать, брать пробы на разных глубинах, нумеровать образцы, делать соответствующие записи, складывать камни в рюкзаки и тащить в лагерь. Вот и все.

В яме глубиной примерно в рост человека стоит Адиль. Почва твердая. С каждым ударом кирки она становится все более каменистой. Кайла звенит, высекая искры. Они красиво сверкают в полумраке ямы. Он нагибается, берет камень, осматривает его со всех сторон и швыряет на поверхность.

— Ну, девушка, — глухо говорит он из ямы, — записывай! Галонит. Да-да, это и есть галонит. Видишь сверкающие точечки? Блестки такие. Посмотришь просто — ну камень и камень, — однако это галонит.

— А что такое галонит? — спрашивает Марзия, отковыривая влажную глину с образца.

— Ты, девушка, такие вопросы не задавай, слышишь? Камни не любят неуважительных слов и пропадают с глаз человека. Гордые они, эти камни. Еще Омар Хайям говорил:

Вот так, девушка! Откуда тебе знать, что будет через пару сотен лет. Может, твои прекрасные, как у верблюдицы, глаза тоже станут камнем, таким же, какой ты держишь сейчас в руках. Поэтому к почве, к глине, к камню надо относиться с уважением. Но из тебя никогда не получится геолог, учись ты хоть тысячу лет. Уже месяц, как ты собираешь камни, а до сих пор названия запомнить не можешь. Я же тебе сотни раз говорил, что галонит — это свинец.

— Господи, вот тоже удивил! Свинец! Да разве мы не фосфориты ищем? Зачем же нам этот галонит? Тащить еще лишний груз на горбу!

— Ты давай делай, что тебе велят. Откуда ты знаешь, может, рядом с тем свинцом как раз и находятся фосфориты.

— Если есть, то так и скажи.

— А этого-то я как раз и не могу сразу вам сказать, лапушка. Это лаборатория скажет, ясно?

— Лучше скажи, что сам ни черта не умеешь. Вот так геолог! Галонит, халхоферит, ферит, доломит, фосфорит и еще какой «ит»?.. Нахватался! Слушай, Адиль! Если в этой самой яме вдруг тебе попался бы золотой самородок величиной с конскую голову, что бы стал делать?

— Ну, такие бывают только во сне.

— А все же?

— А что делать? Взял бы да и выбросил к твоим ногам и крикнул бы: «Пиши, девка, «аурум»!» Вот и все!

— А если бы я схватила этот самородок, потом треснула тебя лопатой по башке и бросилась бежать? Тогда что?

— Ну, стал бы себе спокойно лежать, благо могила уже готова. Только, слышишь, ты уж и закидай меня сверху землей, ладно? А то птицы покоя не дадут, станут клевать меня, а я щекотки боюсь. Только думается мне, что ты меня из-за такого пустяка, как золото с лошадиную башку, убивать бы не стала. Не поднялись бы руки. Знаю я это. Ты же очень хорошая девушка.

— Говорят же, что при виде золота и ангел с прямого пути сворачивает.

— Ну, то ангел. Слабый дух, бесполый и несчастный мужик. А ты лучше ангела, точно тебе говорю.

— Ох, и любишь ты врать! Недаром зубы редкие, — обиделась Марзия.

Адиль работает голый по пояс. На голове у него плетенная из камыша шляпа, вся измятая. Тело его стало бронзовым на солнце, словно вручную отлитая статуя. Девушка тоже не спаслась от беспощадных лучей. Руки ее, не защищенные рукавами платья, обгорели, кожа с них сползала лоскутами, а лицо стало шершавым и красным. От солнечного удара повязывает она голову белым платком.

— Откуда ты взяла, девушка, что я брехун, а? Говори!

— Знаем! Мы тоже умеем видеть. И слышать тоже. Дурного сторонимся, болтуну не верим, коли драгоценный человек, то не отворачиваемся. Это мама в рифму говорила, только я уж забыла слова. Но одно ясно из всего сказанного: не дети мы, слава богу, кое-что понимаем.

— Ах, простите! А я-то собирался вам соску подарить! Ребенок, думаю… Ошибся, виноват!

Адиль хотел вылезти на поверхность, оперся о стенки руками, подтянулся, но поползла земля под его ладонями, и он снова сполз вниз. На него посыпалась земля, а сам он ткнулся носом во влажную стенку. Марзия, увидев, как упал в яму Адиль, звонко рассмеялась.

— Давай руку, джигит!

Адиль теперь уперся ногами в кайло и лопату, потом одной рукой взялся за край ямы, а другую протянул девушке. Ее ладошка скрылась в широкой руке парня. Адиль с трудом выбрался на поверхность, чуть не стащив в яму и Марзию. Может, он это нарочно делал. Но он что-то слишком долго возился и все тянул ее к себе, прежде чем вылезти из ямы.

Оба они задыхались от напряжения. Никак отдышаться не могли. Неужто и в самом деле устали? Или же сердце непослушное частит совсем по другому поводу? Ах, как оно стучит?

За прошедший месяц они успели ближе узнать друг друга, поговорили кое о чем, маленькими секретами поделились. Настало время, когда не словами, а глазами друг другу можно многое объяснить, если не все. Встретились бы два горячих взгляда, высекли огонь, вспыхнули бы ярким пламенем сердца, закипела бы горячая кровь и бросилась в лицо. Ну что ж, случалось и такое. Особенно трудно было скрыть девушке это чувство, которое потрясло ее своей силой и новизной. Оно так волновало сердце, что порой на глаза набегали непрошеные слезы, которые она старалась скрыть от окружающих, держалась независимо и строго, сама себя расхолаживала.

Аманкул пытался было подкатиться к ней с любезностями, но получил такой отпор, что потерял всякую надежду на успех и отстал. Как говорится, лбом хотел камень расколоть, да гора треснула. После этого он стал с откровенной враждебностью относиться к девушке. Не здоровался, не разговаривал с ней. «Да ты, оказывается, хуже Каражана, — подумала про себя Марзия. — Бедняга Каражан хоть зла не держит, простодушный парень, сколько его ни ругай, как ни колоти, а на следующий день он все забудет и снова начинает свои шуточки. А этот настоящий враг. Впрочем, оно и к лучшему. Хорошо, что все выяснилось и определилось расстояние между нами».

Адиль же был не очень понятен ей. Он и особого внимания на нее не обращал, не пытался ухаживать, не лез с грубыми предложениями, как Аманкул, держался с ней ровно, как со всеми, даже взглядом не выдал себя. Только в свободные вечера брал в руки гитару, и тогда все вокруг замирало, наполненное такой удивительной нежностью, чувством такой удивительной мощи, что хотелось плакать. Ах, эти часы после ужина! Она уже ждала их. Но и пугали они ее. Острая тревога росла в душе. Казалось, что близкая ночь принесет ей горечь, заставит проститься с детством, ее охватывало беспокойство, которого она не могла объяснить, — то горела в огне, то холод пронизывал ее до костей. Противоречивые чувства измучили ее вконец. Однако ночь проходила за ночью, и только странные и тревожные сны прилетали и будили ее, но Адиль не пришел ни разу. В большой палатке их трое — Таласбай, Аманкул и Адиль. Все тот же храп ночами. Кто-то из троих. Марзия твердо решила, что храпит противный Аманкул.

* * *

— Давным-давно жил на свете один бай… — начала Марзия.

— Был у бая сай, — сказал Адиль.

— Ты, пожалуйста, не смейся, а то не стану рассказывать.

— Больше не буду.

— Летние пастбища бая были в Тасаузе. Хорошие джайляу…

— О-о, да не наша ли Каменная пасть служила ему летовкой?

— Ты слушай, не перебивай!

— Больше не буду!

— Облюбовал байские отары один матерый волчище, стал нападать и резать овечек. Бай собрал своих джигитов, стал волка выслеживать, и однажды удалось ему схватить хищника живым.

— Так-так.

— Он велел спустить шкуру с волка живьем.

— Да?

— А голого волка приказал отпустить.

— Садизм!.. Ну-ну, все! Не буду. Продолжай…

— Опозоренный волк с трудом пробежал небольшое расстояние на неверных лапах, упал и подох.

— Конечно, подохнет.

— Так вот. Вскоре началась конфискация. Видать, тот бай был не таким глупым, как другие богачи. Он свой скот успел продать, обратить в золото. Как в старину говорили, золота стало полный шанаш, то есть мешок из брюшины, в котором раньше хранили зерно.

— Я не видел таких мешков, но думаю — золота у того бая было немало.

— Сколько бы ни было, он все потерял.

— Каким образом?

— Дома держать это золото было нельзя. Он взял свое золото, выбрал ночку потемней и спрятал в одной из щелей Тасауза. А чтобы место запомнить, положил белевший в ночи череп на то место, где закопал свой клад. Прошло некоторое время, и бай пришел к своему кладу, нашел череп и стал копать в том месте, однако золота не было. Тогда он всю землю вокруг перерыл, золота не нашлось. Вот и все. С тех пор миновало около пятидесяти лет, а клад все еще в земле лежит.

— Видно, так и лежит, — согласился Адиль, вздохнув.

— Если бы лежало на месте, то нашлось бы. Говорят, что золото обладает свойством менять свое место, кочует под землей. Люди передают так: этого бая наказала оскорбленная душа волка. Кстати, оказалось, что череп тот, который послужил баю меткой, был черепом того самого волка. Вот он и отомстил богачу.

— Пустое, — небрежно отозвался Адиль. — Предположим, что ехал какой-нибудь путник, шел прохожий, увидел череп и пнул его от нечего делать подальше. Покатился череп, перевернулся в воздухе пару раз и лег на новое место — выше или ниже. Вот и не нашел бай свое сокровище, а прятал-то ночью и место не очень хорошо запомнил. А то, что золото будто бы кочует с места на место, как цыганский табор, пустые слова.

— Ну, а люди продолжают думать, что золото ушло, — сказала Марзия.

* * *

— Пошли, девушка, напьемся водички, отдохнем немного, — сказал через некоторое время Адиль.

Продукты их были сложены у родничка, что кипел внизу. Они спустились с раскаленных камней на зеленую лужайку под деревьями. Совсем небольшая была полянка, шестикрылая юрта вполне прикрыла бы ее, но как она была хороша. Трава не примята копытом, цветы пестрят, мягкая мурава стелется. Сразу за лужайкой в зарослях шиповника и терна журчит быстрый арычок. А в чаще над ним полно птичьих гнезд. Не успели Марзия и Адиль спуститься, как застрекотала сорока, оповещая птичий мир, что пришли чужаки и следует быть начеку. Зашныряла меж ветвей мелкая птичья орда, взвилась над ними — проверила, правду ли сказала болтливая сорока.

По небу плывут кучевые облака, важные, как караваны белых верблюдов. Они скрывают солнце, и на землю падает желанная тень, но солнце не уступает, прорывается и колет все живое жгучими лучами и само похоже на раскаленную сковородку, забытую на огне нерадивой хозяйкой.

— У заоблачного солнца лучи жгучие, а у дурной женщины язык, — сказал Адиль, глядя на облака.

Марзии хотелось плясать, такая это была веселая лужайка. Она потянулась всем телом, раскинула широко руки, закружилась и споткнулась. В траве лежал череп. Марзия вспомнила свой рассказ о золоте и волчьем черепе и засмеялась. Жизнь и смерть повсюду идут рядом. И здесь, на такой юной полянке, смерть поставила свою метку. Нет! Не место ей в этом цветущем царстве. Она нагнулась, чтобы взять череп и зашвырнуть его к камням. Что-то черное мелькнуло перед глазами и обожгло ее. Она закричала от ужаса и боли. В глазах потемнело. Испуганный Адиль бросился к ней.

— Каракурт!

Все решало время. Адиль оторвал от рубахи лоскут, перетянул девушке руку, достал из кармана лезвие и полоснул Марзию по пальцу в том месте, где синел укус паука. Фонтаном ударила черная кровь, заструилась, светлея и падая на траву. Адиль стал отсасывать яд, сплевывая горько-соленую жидкость. Потом принялся отжимать кровь из пальца, словно доил корову. Потом снова и снова отсасывал яд. На побледневшее лицо Марзии стали возвращаться живые краски, заиграл на щеках легкий румянец. Адиль взял две спички, приложил их головками к ранке, зажег третью и поднес огонь к пальцу. Марзия вскрикнула, а головки взорвались. Адиль, облегченно вздохнув, снял жгут.

— Порядок, Марзияшка! Операция окончена, — сказал он возбужденно. — Живи дальше.

Сегодня он, будто знал, прихватил с собой бутылку водки. Налил граненый стаканчик доверху, приказал девушке:

— Пей!

Та покачала головой.

— Пей, тебе говорят! — заорал он на нее. — Пей, если хочешь жить! Это противоядие, понимаешь?!

Тот огонь, который обжег палец, казалось, вошел в грудь, обжег сердце. Марзия выпила водку и задохнулась. Адиль уложил ее в тени, налил и себе стопочку, лихо опрокинул ее, прерывисто успокаиваясь, вздохнул и тоже растянулся на траве.

Прошло время. Марзия подняла голову. Голова перестала кружиться, но была тяжелой. Тело, словно налитое свинцом, не слушалось ее.

— Ах, Адиль! Ага мой! Я не умру? — с трудом спросила она.

— Не умрешь, не бойся. — Адиль рассмеялся облегченно. — Наоборот, станешь еще здоровее, чем раньше. Говорят, что к человеку, укушенному каракуртом, никакая болезнь не пристает.

— Ой, я так испугалась! Так все неожиданно и быстро случилось. Родители бы не пережили. — Голос Марзии дрожал. — Я… Я так вам благодарна, агай! Я до самой смерти… Вы спасли мне жизнь. Ах, если бы не вы… — И она расплакалась.

* * *

Где-то призывно кричала самочка кеклика. Растеряла, бедная, своих птенчиков и никак не может собрать. Едва вылупившись, птенец кеклика быстро становится самостоятельным. Но у горной птички много врагов, и в первое время ей не стоит отрываться от матери. Однако в поисках сладкого корма птенцы иногда далеко уходят от родного гнезда, блуждая в зарослях таволги и дикой черешни. Тревожно кричит мать, зовет к себе загулявших деточек…

Адиль пристально смотрел на Марзию, словно видел ее впервые. Бледность совсем прошла, пережит первый ужас, и снова румянцем вспыхнули щеки. Этот румянец и волнение сделали ее удивительно красивой. Близкой и недоступной, далекой и очень родной. Адиль взял укушенный палец и принялся осматривать ранку. Опухоль спала. Кровь уже свернулась и запеклась. Коричневой корочкой покрылось место ожога. Табиб[4] вдруг поймал себя на том, что гладит руку своей пациентки. Густой бронзовый загар покрывал ее кожу, блестящую и бархатную, как шляпки созревших грибов.

Девушке стало неловко от ласки парня. Она ощутила тревогу, неясную, как рассветная дымка. Попыталась убрать руку, но парень не отпустил. Раньше, когда он и не смотрел на нее, она тосковала по такой доброй и чуткой ласке, а теперь она вдруг испугалась, ей захотелось оставить все, как было прежде. Стало страшно. Она рванулась, но крепкие руки удержали ее. Адиль обнял ее за напрягшийся стан и потянул к себе. Лицо ее оказалось совсем рядом с губами джигита. Ах, горячие губы обожгли ее, она задохнулась, вспыхнула. Ей не хватило воздуха, и она забилась, как белая рыба в сетях, в сильных его руках, с трудом оторвалась от горьких губ и стала жадно глотать воздух. Успела сделать глубокий вздох и снова задохнулась. Это был очень долгий, бесконечный поцелуй. Она дернулась, рванулась, затрепетала отчаянно и затихла, ослабев и смирившись…

Когда Марзия открыла глаза, над ней плыло высокое синее небо. Белый верблюжонок с хрустальным колокольчиком стоял, подняв ножки, на самом краю пушистого облака. А земля вздымалась вверх, кружилась медленно, как карусель, и вместе с ней кружились деревья и травы. Марзии вспомнилось детство, когда она, раскинув руки, танцевала на зеленом лугу, пока не падала, обессилев, на травку, и тогда все шло кругом перед затуманившимися глазами. Сердце стучало неистово, и она долго лежала, успокаиваясь и останавливая кружение мира.

Марзия крепко зажмурилась и снова открыла глаза. Небо все так же уходило от нее ввысь. Только белый верблюжонок пропал. Горестно кричала мать-кеклик. Адиль сидел рядом, посасывая сигарету. Она тихонько поднялась, натянула на колени юбку. Застегнула кофту. Оправила волосы. Отряхнулась. Пусто. Словно вывернули ее наизнанку. Взгляд ее упал на дрожащий алый тюльпан среди травы. Одинокий лал[5]. Но весна прошла давно. Откуда? Поздний лал. Изумрудно-зеленая трава и ярко-красный лал. Лал!..

— Теперь ты моя жена, — сказал Адиль.

Голос у него совсем не изменился. Такой же ровный и привычный. Словно говорит обычное: «Запиши — галонит!» Ни звука волнения. Ровный голос.

«Что суждено, того не миновать, — подумала Марзия. — Вот и все. И горы не рухнули, и свет не померк. Где же белый верблюжонок с хрустальным колокольчиком? Нет его. Музыка где? Нет музыки. Пустота. И тело не мое, чужое, больное, растоптанное, противное…»

В колючем терновнике затосковала кукушка, словно хотела передать тревогу каменным утесам, будто предупреждала о надвигающейся неведомой беде. Беспокойно и безостановочно трещала сорока. В кривых ветках арчи заблестела под солнцем серебряная паутинка. В самой серединке коварного кружева поникло высохшее тельце бабочки лимонницы. Во рту было солоно до горечи. Марзия осознала, что плачет горько и безутешно, что слезы обильно бегут по щекам и оттого горчат губы.

Кеклик кричит.

В горле у Марзии пересохло.

Внизу журчала вода, и вдруг Марзия поняла, что ей до смерти хочется пить.

* * *

Они разошлись, когда Ермеку едва исполнилось шесть месяцев. В суд идти им не пришлось — они не оформляли брак. Адиль запил. Он перевелся на работу в другую геологическую партию и уехал куда-то в Голодную степь, в проклятую предками Бетпак-Далу. Перед отъездом он взял сына на руки, удивленно и долго смотрел в безмятежное его личико, словно перед ним был неизвестный науке звереныш, потом, вздохнув, положил в кроватку. Поднял чемодан с вещами и пошел к двери. Перешагивая порог, он еще раз оглянулся и посмотрел на сына. Ребенок беззубо улыбнулся отцу. Откуда было ему знать, что отец оставляет его…

Тем же равнодушным голосом Адиль сказал Марзии:

— Ну, прощай!

«Запиши — галонит!» — послышалось ей. Все то же. Ни волнения, ни теплоты, ни сожаления.

— Со мной ты не будешь счастлива.

Повернулся, ударился плечом о косяк и пропал. Как черный порох, вспыхнула и погасла эта короткая любовь. Так сгорает сухая солома. А в золе ее не остается ни крохи тепла. Холодная, серая, мертвая зола… Если бы хоть один горячий уголек остался в золе их любви, может, и нашла бы в себе силы Марзия, чтобы разжечь снова ее костер, бережно поднести лучинку, подуть на тот золотой уголек, не дать ему умереть. Но Адиль не хотел гореть. Он смрадно чадил, как полено, оставшееся под проливным дождем. Отсыревшее от водки полено…

Поначалу Марзия хотела сдать ребенка в дом малютки, но потом собралась с силами, поглубже запаслась мужеством, запрятала стыд и повезла малыша родителям. И вот, оставив Ермека у своих стариков, она возвращается в Нартас. Перед ней стоит незнакомый парень. Чужой человек. Он быстро, смутившись, убрал руку, когда автобус резко затормозил и он чуть не упал на нее. Не стоило бы и внимания обращать на этот случайный эпизод. Но он чем-то, какой-то слабой нитью взаимной симпатии, связал молодых людей. Смерч пронесся. Пронесся и пропал.