Ровно гудящий автобус вдруг чихнул, закашлялся и остановился. Потревоженные пассажиры вытянули к водителю шеи, выглянули в окно, увидели у обочины девушку, которая стояла с поднятой рукой, и снова блаженно откинулись на спинки сидений. Поперек дороги стояла телега, запряженная вороной лошадью. Шофер вскипел и начал было успешно упражняться в родном языке, но тут к его кабине подошел старик и, глядя водителю прямо в глаза, негромко сказал:

— Сынок, возьми с собой дочку. Она опаздывает на работу.

Шофер провел ладонью по лицу, снимая раздражение, и молча открыл передние двери. В салон поднялась светлолицая юная девушка с опущенными ресницами. Старик взял кобылу под уздцы, свел ее с дороги и провел рукой по бороде, благословляя едущих в добрый путь. Девушка помахала ему в окно рукой. Хотела что-то крикнуть, но опомнилась и промолчала. Автобус рванулся вперед, и скоро старика с телегой не стало видно. Вдруг щеки девушки побледнели, губы задрожали, и глаза стали влажными и блестящими от слез.

Нариман с легкой досадой посмотрел на нее. «Только сел — и вставай», — подумал он и тут же поднялся.

— Садитесь, сестренка!

Девушка резко обернулась и посмотрела ему в лицо.

— Что вы, спасибо! Я не сяду. Не беспокойтесь, пожалуйста.

— А вы попробуйте сесть, — улыбнулся Нариман.

— Не стоит. Я постою.

«В командировку едет. Или же на работу устраиваться, — подумала она. — Но не похоже, чтобы только вчера окончил институт».

Нариман продолжал стоять рядом. Ему неловко было садиться, да и ей после отказа неудобно занимать его место. Так и стояли рядом, стесняясь и досадуя.

— Садитесь, пожалуйста, я постою. У меня ноги затекли, — сказал Нариман.

Толстуха внимательно посмотрела на них, подивилась их щепетильности и неуклюжим отговоркам мужчины. Потом вдруг задвигалась и горячо проговорила:

— Садись, дочка! Парень готов ковром тебе под ноги лечь, а ты упираешься!

Девушка совсем застыдилась и скользнула на место Наримана, потому что уже другие пассажиры стали обращать на них внимание. Она поискала глазами, куда пристроить черную дорожную сумку, но не нашла места. Тогда Нариман забрал у нее багаж и ловко втиснул на сетчатую полку над окном. Получилось легко и естественно, что очень удивило и даже слегка пощекотало самолюбие парня. Одну руку он положил на спинку кресла, в которое вжалась девушка, другой ухватился за металлический поручень, проходящий через весь автобус. Глаза не отрывались от гор, а телом он прикрывал девушку от нескромных взоров, словно ревнуя к пассажирам. Теперь он снова торчал столбом один на весь салон.

Девушка была очень благодарна своему попутчику за то, что он уступил ей свое место и так надежно прикрыл от других, иначе ей пришлось бы стоять в проходе, на виду у всего автобуса. Но она старалась не показать своей признательности и сидела тихо, полуотвернув лицо и глядя в окно.

Толстуха задремала, уронив голову на мощную грудь. Дальше молчать было совсем уж неловко, и Нариман спросил:

— Куда вы едете, сестренка?

Его не столько интересовало, куда держит путь случайная пассажирка, сколько требовалось разрядить напряженное и затянувшееся молчание.

Большие, как пиалы, глаза его соседки на миг поднялись с непонятным испугом и тут же опустились.

— В Нартас, — тихо ответила она и натянулась, как струна, ожидая новых вопросов, готовая ответить на них, чтобы хоть этим выразить ему признательность.

Но он молчал. Бывает, чуть зазолотится огонек в очаге, но нет ветерка, чтобы раздуть его, и он прячется под коркой золы. Так и между двумя людьми не получится разговора, если нет ветра непринужденности. Гаснет беседа, не хочет ярко гореть.

— А вы сами? — еле слышно спросила девушка.

— Что я?

— Куда едете? — И она слабо улыбнулась.

— Ах, да! Я сам… Еду в город Карасай, — сказал он ее затылку, перевел дыхание и тут же ощутил еле слышный аромат, идущий от волнистых черных волос. — А вы учитесь, да?

— Я? — удивилась девушка.

— Вы! — И он рассмеялся. — Именно вы!

— Учусь. — Она чуть заметно кивнула головой. — В десятом.

«Может, и не врет. Может, так оно и есть. Слишком уж юна, — подумал Нариман, но тут же вспомнил, что сейчас у выпускников школ горячая пора государственных экзаменов, а девушка разъезжает по дорогам в автобусах междугородных рейсов. — Врет. Конечно, врет. И аксакал сказал, что дочь опаздывает на работу».

— Простите, как вас зовут?

— Марзия.

— Имя редкое, но красивое. Вы, наверно, родились где-то рядом с эдемом.

— Но вы не сказали, как зовут вас.

— Ах, да! Меня зовут Нариман.

В это время шофер дал оглушительный и долгий сигнал: какой-то всадник не давал автобусу проехать. Люди, которые дремали, укачанные дорогой, испуганно вскинули головы. Всадник, видимо, был табунщиком. Судя по тому, что он ехал по самой середине дороги, не обращая внимания на автобус, он успел приложиться к бутылке. А может, захмелел от кумыса.

Голова табунщика была обрита. Шофер, поравнявшись с ним, высунулся из кабинки и крикнул:

— Эй, гололобый! Давай наперегонки?!

Тот даже не оглянулся, не кивнул, а тут же дал коню шенкеля и бросил скакуна вперед, с места в галоп, сразу оставив машину позади. Тут уж пассажиры не выдержали. Одни кричали:

— Догоним! Жми на газ!!

Другие рассудительно пытались охладить разгоряченные умы:

— Бросьте! Что за озорство в пути! С сумасшедшим связаться — самому дураком стать! Перестаньте!!

Но шофер оказался азартным. Он прибавил скорость, догнал всадника и оставил его в облаке переработанного газа. Гнедой зафыркал, вскидывая голову, глаза его казались измученными, когда он стал отставать от автобуса. Жирный конь, гладкий, трудно бежит. «Бритоголового хозяина благодари», — подумал Нариман. Довольные пассажиры жарко обсуждали происшествие, развеселились, дразнили бритого. А тот тоже смеялся, поглаживая усы и глядя вслед уходящей машине. «Хвастун, вроде Каражана», — с неприязнью подумала Марзия.

От веселого шума проснулась и толстуха. Она достала из авоськи, стоявшей у ее тумбообразных ног, яйца, помидоры, хлеб и начала есть. От еды ей стало жарко, и она снова принялась обмахивать лицо газетой. Солнце еще только поднялось, а уже чувствовался зной. Марзия сняла свою красную кофту. Теперь, когда на ней осталось только легкое платье без рукавов, отчетливо обрисовывались ее тугие, круглые груди, натянувшие тонкую ткань.

Нариман отвел глаза в сторону. Он вспомнил своих одноклассниц, тоненьких и худеньких, с едва обозначившейся грудью. «Однако, — подумал, — быстро созревают нынешние девушки». Теперь он не отрываясь смотрел в окно.

Жара измучила толстуху. Она привстала и опустила окно. В салон хлынул свежий воздух, образовался ветер, взметнувший черные кудри Марзии. Она подняла руки, пытаясь справиться с прической. Заныла грудь. Марзия стала незаметно поглаживать ее. Давно прошло время кормления ребенка. На лице Марзии отразилось недовольство, брови нахмурились. Нариман решил, что виноват ветер. Одной рукой девушка борется с непослушными прядями, другой старается прикрыть грудь. Справиться с ветром трудно, и она вдруг посмотрела прямо в лицо Нариману, виновато улыбаясь и как бы спрашивая, что делать ей дальше. Он растерялся.

Автобус, мчавшийся на большой скорости, внезапно затормозил. Все подались вперед. По асфальту брели красные коровы, отбившиеся от стада. Резкие гудки совершенно их не трогали. Они лениво жевали и продолжали, помахивая хвостами, медленно идти по дороге. Нариман от неожиданности присел и, чтобы не упасть, оперся рукой на обнаженное колено девушки.

— Да что он делает?! — вскричал он сконфуженно.

— Коров благодарите, — засмеялась Марзия, тщетно пытаясь натянуть на колени короткое платье.

Эта случайность, которую следовало оставить без внимания, невольно увела обоих в прошлое.

* * *

Дни проходят, оставаясь в памяти и исчезая бесследно. В ту зиму, когда возвращались в крытой машине с Сарбайского рудника, шофер затормозил так же резко. Нариман сидел напротив Тан-Шолпан. Люди повалились друг на друга, а он упал на колени девушке. Она только ласково улыбнулась, он же готов был провалиться сквозь землю… На ногах у нее были валенки. В Сарбае зимой невозможно ходить без валенок. Может, напрасно джигиты стесняются в тех случаях, когда девушки и не думают смущаться? Кто знает, если бы тогда Нариман держался уверенней…

Жарас — тот никогда не теряет уверенности. О, этот Жарас! Напористый и наглый! Когда Нариман был всего-навсего начальником участка на Сарбайском руднике, Жарас уже начальствовал в техническом отделе Соколово-Сарбайского рудничного комбината. А учебу заканчивали вместе.

У женщин Жарас пользовался бо́льшим успехом, чем Нариман. Когда Нариман перебивался с хлеба на воду в студенческом общежитии, Жарас женился на красивой девушке по имени Багиля. Нариман не знал, как избавиться от разбитых кирзовых сапог, а Жарас устроил богатый той. Почетным гостем на тое был декан, который и благословил молодых, сказав много хороших слов. Когда приехали по распределению работать в Рудный, то Жарас уже был отцом. В Рудном у него родился второй сын. А Нариман все ходил в холостяках.

Но никогда Нариман не завидовал Жарасу. В Рудном было интересно. Скучать было некогда. Нариман с товарищами одержимо искали экономичный и быстрый способ осушения карьера, потом осваивали новые экскаваторы. Это была увлекательная и заметная работа. Жарас стоял в сторонке, но плоды его, Наримана, и его друзей труда собрал Жарас. А впрочем, не все ли равно? Главное — работа Наримана принесла государству пользу.

Трудные и счастливые были дни. Светлая пора обретения крыльев, встреч с Тан-Шолпан — Утренней Звездой. Забудутся бессонные ночи над чертежами, конечно, устареют его предложения, но свет, лившийся из глаз любимой, не должен погаснуть…

Без всякой на то видимой причины Марзия принялась сравнивать Наримана с Адилем. Внешне этот парень, пожалуй, проиграет рядом с прежним Адилем. С первого взгляда, помнится, взволновал Адиль Марзию своей броской и вместе какой-то застенчивой красотой. А этот джигит не ахти как красив. Густые черные волосы зачесаны назад. На открытом широком лбу три продольные морщины. Редкие прыщи, массивный, тяжелый нос никак не красят его. «Не обязательна, наверное, мужчине красота. Некрасив ведь этот Нариман, а симпатичен. Может быть, подлинную красоту надо искать в душе? — подумала Марзия. — Глаза у него ясные и правдивые. Такой не обманет. Ясные и грустные. Почему бы?»

Марзия и подумать не могла, что Нариман тоже сравнивал ее с неизвестной ей Тан-Шолпан. Аллах обеих девушек не обделил красотой, однако Тан-Шолпан была поярче и будто потоньше. Она хорошо знала цену своей красоте и ею определяла подход к людям. Порой от ее красивого лица веяло таким холодом, что хотелось пожелать ей быть не столь красивой. Красота была ее капиталом, и Тан-Шолпан не хотела продешевить. Чувствуя это, Нариман все же не мог относиться к ней трезво. Ему казалось, что недоверие оскорбит его любовь. Был он подобен архару, которому милы суровые и холодные льды родных гор и который без устали идет все выше и выше, к вечным снегам, освещенным прекрасным солнцем. Свет далекой звезды не греет, однако тянется к звездам человеческое сердце. Даже падая в ледяную пропасть, человек тянет руку к звездам.

Говорят, от любви человек слепнет. Так и он видел в любимой тысячу несуществующих достоинств, а пороки ее считал милыми и легко исправимыми недостатками. У кого их нет?

Марзия же вовсе не походила на холодную звезду и не казалась ледяной пропастью, снежным пиком, она напоминала теплое весеннее солнышко, не жаркое и не очень яркое, но ласковое и такое нежное, что сердце начинает тихо постанывать от великой любви к нему. Такое солнышко выходит на чистое от туч небо после суровых и студеных дней, когда намерзнется душа от зимнего неуюта, пробивается розовым светом через прикрытые тонкие веки. Есть в облике этой девушки что-то от того весеннего солнышка. Ласковость, и теплота, и нежность, от которой щемит и тоскует сердце. И хочется все время греться в ясных лучах ее глаз и не двигаться с места. Тогда начинаешь молить неизвестно кого, чтобы не кончалась эта дорога, чтобы вечно ехал автобус и тянулось рядом черное ожерелье величественных гор, нанизанное на зеленую шелковую нить.

Нариман смотрит то на девушку, то на горы. Когда он глядит на девушку, ему думается, что он уже не очень молод. А когда взгляд обращается к горам, вспоминается краснощекое детство, и на душе становится чище, и верится, что все еще впереди…