В Сарбае у Наримана жил друг Захар. Он любил говорить: «Работа не Алитет, в горы не уйдет!» Перед отъездом из Рудного Нариман вспомнил Захара и его поговорку и решил заехать в Шуглу. Можно наконец и отдохнуть несколько дней, побывать в родном крае, по которому он так стосковался. Погулять, подумать, вспомнить…
Пока человек растет, ему снятся далекие края. Повзрослеет, покинет родной дом, и носит его по земным, воздушным, водным дорогам. И не знает он до поры до времени, что все дороги ведут к порогу родного дома. Туда, где качалась его колыбель, где земля впитала кровь с его обрезанной пуповины. Много на земле прекрасных стран, чудесных городов, высоких гор и зеленых долин, но ничто не сравнится с родиной!
В Шугле Нариман жил в интернате. Тогда это был небольшой городок, застроенный низенькими глинобитными домиками без окон на улицу. На всю Шуглу приходилось два-три двухэтажных дома, которые казались огромными. Одно из этих зданий располагалось на улице Пушкина, и его занимал обком партии, второе стояло на улице Абая, и там размещался облисполком. Теперь здание обкома передали поликлинике, а там, где когда-то был облисполком, находилось медицинское училище. И солидные в прошлом, значительные дома потеряли былой блеск. Они словно бы уменьшились, обветшали, вросли в землю. Обвалившаяся штукатурка обнажала серые проплешины, старая краска размыта дождями. И нет, как прежде, перед ними людских толп, коновязи и машин — пусто.
И еще осталось в памяти… Рядом со старым зданием обкома, в оранжевом доме, помещался областной комитет комсомола. Большое окно кабинета первого секретаря выходило на улицу. Нариман помнит, как был у него на приеме. Его звали Алмас Зангаров. Он пригласил к себе лучших выпускников школ и говорил с ними о выборе профессии, советовал ехать учиться дальше в вузы Москвы, Алма-Аты, Ленинграда, говорил об острой нужде Казахстана в инженерных кадрах. Было Алмасу в ту пору никак не больше тридцати, но чувствовался в нем прирожденный вожак. Его добрые, спокойные глаза темно-орехового цвета дружелюбно смотрели на каждого из-под широкого чистого лба и крылатых бровей. В них светился вопрос: «Кто ты, браток? Кем думаешь стать в будущем?»
«Инженеры нужны нам как воздух, — вспоминал Нариман его слова. — Возьмем хотя бы нашу Шуглу. Здесь будут построены новые заводы, откроются рудники. Наш край очень богат, друзья мои. И вы — хозяева этих богатств. А чтобы быть хорошим хозяином, надо много знать. Нужны специалисты. Подумайте об этом».
Теперь Нариман понимает, что все имеет свое начало. Неизвестно, как сложилась бы его судьба, кем бы он стал, если бы не та памятная встреча с Алмасом Зангаровым. Как много значит вовремя сделанная подсказка, поддержка, первый толчок!
Много на склонах гор оврагов-саев. В них-то и рождаются родники. Одни чуть не задыхаются в обваливающейся глине, булькают беспомощно, еле теплится в них жизнь. Бывает так, что и заглохнут, если не найдутся вовремя добрые руки, которые очистят родник от мусора, обнажат песчаное или каменистое дно, дадут дорогу воде — и побежит она, звонкая, станет ручьем, вольется в реку, выйдет к морю, на всем пути своем даруя жизнь травам, людям, деревьям, пугливым птицам. Алмас Зангаров появился как нельзя вовремя. Нариман никак не мог определиться. До обеда ему хотелось стать юристом, после обеда его манила профессия журналиста. И тут ему сказали о необходимости родине геологов, горных инженеров…
Сейчас Алмас Зангаров работает первым секретарем областного комитета партии. Нариману очень захотелось встретиться с ним. «А что тут такого? — думал он. — Квартиру у него я просить не собираюсь, защиты не ищу, покровительства не требую, в работе не нуждаюсь. Просто хочу поблагодарить за тот давний добрый разговор, который определил мою судьбу. Скажу и уйду, не стану отнимать время у занятого человека… Да нет, неловко, — думал он, — у него, конечно, каждая минута на счету. Стоит ли беспокоить его по таким пустякам? Признательность? Как ее словами выразить? Дежурными словами не хочется. А излияния мои ему не нужны. Нет, надо ждать случая. Допустим, встанет перед нами сложная проблема, которую поможет решить только обком партии. Вот тогда мне, может быть, и удастся напомнить о той встрече секретарю. Скажу ему: «Помните, Асеке? Летом пятидесятого года вы направили меня на учебу…»
Задумавшись, Нариман и не заметил, как вышел к Атшабару. И не узнал его! Это был совсем другой Атшабар. Ему показалось вдруг, что он перенесся в сказку из «Тысячи и одной ночи», где глазом не успеешь моргнуть — возникает на пустом месте прекрасный дворец. Так все здесь чудесным образом изменилось.
В детстве Нариман любил приходить сюда. Тогда Атшабар казался сохранившимся островком исторического прошлого, уцелевшей частью древнего Тараза. Что было здесь в те годы? Сплошные базары. Мучной базар, сенной, то, что называют барахолкой, зеленные ряды, дынный рынок, скотный базар — все, кроме невольничьего рынка. Не хотел умирать средневековый город Тараз. В пестрой базарной толпе можно было встретить купцов в самых причудливых нарядах, равно говоривших на тюркских, арабском, персидском, русском и китайском языках. На скотном базаре, раскинувшемся чуть выше Атшабара, покупателям предлагались целые отары знаменитых красношерстных овец казахской породы, которой славился Талас. Отсюда в разные концы гнали табуны прекрасных лошадей. Неутомимые скакуны были желанней красавиц. В школьные годы Наримана здесь, где сейчас стоит светлое здание — корпус института, высились горы урюка и персиков, штабелями лежали жгуты сушеных дынь, горбились мешки сушеных яблок и груш. Острые запахи пряных восточных блюд доводили до обморока полуголодных интернатских ребятишек. Здесь жарился румяный кебаб, исходили паром манты, плавали в красном жире густо наперченные пельмени, млел в горшочках пити, мелко дрожала в чашах тонкая дунганская лапша. От этого волшебного сытного духа кружилась голова. Краснолицые повара гнали детей прочь от котлов. Но уйти отсюда было выше человеческих сил. Голодные глаза пожирали целые чаны огненной сурпы, съедали тысячи шампуров шашлыка.
— Эй! Подите прочь! Ух, оборванцы!
— Р-р-р! — огрызались пустые желудки.
Особенно интересно было на кавун-базаре. Здесь возвышались красочные пирамиды золотистых дынь, полосатых и темно-зеленых арбузов. Дыни были покрыты тонкими узорами, которые узбекские мастера переносили на мечети и минареты, заложив их в основу своего орнамента, подобно тому, как казахи взяли в рисунок своих ковров рога гордого архара.
Богат был сладкий, недоступный ребятишкам базар! Интернатских детей кормило государство, которое еще не оправилось после войны. Оно прежде всего позаботилось о детях, но нужно было восстанавливать города, залечивать раны… Трудно было, и дети понимали это, не жаловались. Но что делать, если ноги сами несут к торговым рядам, если глаза не могут оторваться от пестрого, душистого великолепия? Дети завидовали осам и пчелам. Тех никто не прогонял. Арбузы и дыни лопались, переполненные соком. Маленькие оранжевые дыньки «ангелеки», похожие на марокканские апельсины, сладчайшие песчаные дыни в сетке узоров, желтые, бледно-лимонные, коричневые, полосатые, как бухарские халаты. Каких только дынь не было на этом базаре! Счастливые пчелы…
Нариман сидел на скамейке в сквере, разбитом на Атшабаре, и тихо смеялся своим воспоминаниям. Здесь они с Жарасом однажды дыни воровали. Худолицый коричневый старик в чалме всегда дремал, уронив голову на впалую грудь. Но стоило ребятишкам приблизиться к дыням, он просыпался, махал на них тощей рукой в широком рукаве пестрого халата и дребезжал:
— Прочь! Прочь! Подальше!
Дыни у него были лучшие на Атшабаре. «Беспалды»! Насыщены не соком, не сахаром, а медом. Покупались они оптом по дешевке у черного, подобно корню, дехканина, которому так же трудно оторваться от земли, сдвинуться с песков Большого Бурула, как тому же корню. Куплены там, а на базаре продаются втридорога. Жарас с первого взгляда возненавидел спекулянта. Однажды он решил над стариком подшутить и привлек к своей затее Наримана.
Возле пивной на Атшабаре всегда стояли на привязи лошади. На них приезжали в город различного рода активисты с гор и из степных аулов. Сходились активисты в пивной, разговаривали и кружку за кружкой пили янтарное пиво. Лица их багровели, речь становилась шумной. А лошади все это время стояли на солнце, обмахивались хвостами, отгоняя слепней и мух, грызли удила, грызли сухое дерево коновязи. Никто и не думал напоить их, корму задать.
Жарас подошел прямо к лошадям и наловил целую горсть слепней. Потом кивнул Нариману, и они снова отправились на кавун-базар. Кустистые брови старика почти полностью закрывали глаза. Он, как обычно, дремал. Рядом стояла его арба, к которой был привязан холеный серый осел. Перед ним лежала охапка свежего клевера. Старик ухаживал за своим ослом лучше, чем иной хозяин за аргамаком. Каждая шерстинка блестела, как серебряная. Жарас подкрался к ослу и, делая вид, что хочет погладить его, выпустил на волю слепней. Те расползлись по ослиной шкуре, расправили помятые крылышки и впились в тело несчастного животного. Осел сначала подергал кожей, пытаясь согнать слепней, потом принялся скакать и лягаться и, совсем обезумев от боли, заорал и бросился бежать, волоча за собой арбу. Старик вскинул брови на лоб и открыл рот от удивления. Потом он коротко вскрикнул и кинулся в погоню за взбесившимся ишаком. Кто мог подумать, что он в состоянии бегать так быстро да еще делать огромнейшие прыжки? Только что он сидел, словно каменный идол, и вдруг резво помчался меж рядов, размахивая руками.
Жарас подхватил две дыни и побежал в противоположную сторону. Перед операцией они договорились, что Жарас схватит две дыни, одну заберет у него Нариман и они разбегутся в разные стороны, чтобы погоня разделилась, и если поймает, то не обоих. А пойманный не выдаст. Стратегия! Но Нариману стало жалко старика, который никак не мог остановить своего скакуна, успевшего основательно побить арбу, и он крикнул Жарасу:
— Да брось ты эти дыни! Пропади они пропадом!
Теперь этот базар ушел в прошлое. Место осталось. И воспоминание. И только. Нет базара. И длиннобрового старца нет. С тех пор прошло немало лет, а он уже в те годы был дряхлым. Может, покинул этот мир в полной уверенности, что жил праведно и аллах непременно даст ему пропуск в эдем.
Когда возвращаешься в родной город через десять лет, понимаешь выражение: «Народ обновляется каждые полвека». Меняются даже высокое синее небо да бурая широкая степь. Во многих местах пришлось побывать Нариману, разные земли объездить, но он всегда помнил небо над родным городом. Для него оно было особенное. Но то, что видели детские глаза, не видели теперь глаза взрослого. Небо было как небо.
В детстве его все удивляло. Город, увиденный впервые. Первое кино. А сейчас, кажется, не осталось ничего, что могло бы удивить его так глубоко, как в детстве. Скорее всего это плохо. Нет уже той детской радости от непосредственного восприятия новизны. Все знакомо, все привычно, а привычка порождает равнодушие. Необходимо хоть изредка возвращаться в детство.
Вдруг пробудился фонтан, выстрелил в небо светлую струю, она раскрылась прозрачным огромным цветком и высыпала на сидящих в сквере миллионы холодных жемчужин. Смешливая девичья стайка разбежалась с визгом и хохотом. Встал и Нариман. Остановил проезжающее такси. Ему вдруг захотелось заехать на минутку в интернат. Ехал, смотрел на изменившиеся улицы, изменившихся людей. Только речушка, которая оторвалась от Таласа, все еще не очистилась за десять лет и по-прежнему катила свои глинистые воды через весь город. И течение ее неспешное, ленивое, тоже не изменилось. Он оставил такси у ворот и вошел во двор, испытывая странное волнение. Этот дом когда-то принадлежал богатому купцу. Обнесенный высоким дувалом, он был отгорожен от всего мира, пока сюда не вселили детей…
Резвый мальчишка, увидев незнакомца, спросил:
— Вы кого-нибудь ищете?
Нариман растерялся. Кого он ищет? И спросил о человеке, чье имя вспомнилось первым.
— Мне нужен Лука Кузьмич, — сказал и почувствовал неловкость. Откуда здесь взяться Луке Кузьмичу, которому десять лет назад было уже восемьдесят…
Мальчик открыл рот:
— А кто он такой?
— А ты, я вижу, дежурный по столовой? — сказал Нариман вместо ответа.
— Да… — удивленно подтвердил малыш.
Нариман сразу понял, что тот сегодня дежурит по столовой. В это время дети должны быть в школе. Если в большом дворе находится мальчик в единственном экземпляре, то он обязательно дежурный. Почему непременно по столовой? Да потому, что руки у него красные от воды. Картошку чистил. До сих пор дети сами чистят картошку, отметил про себя Нариман, весьма довольный своей проницательностью, напомнившей ему знаменитого Шерлока Холмса.
Сколько раз приходилось таскать ведрами воду и чистить картошку самому Нариману — не счесть. Но в то время дежурить по кухне считалось удачей. В тот день дежурный наедался досыта, и товарищи завидовали ему. Особенно рьяно добивался дежурства Жарас. Это была его страсть. Дежурство давало немалую власть над ребятами, которые возвращались с занятий голодными. Дети слезно упрашивали дежурного пустить их в столовую, Жарас куражился, унижая голодных товарищей, — это доставляло ему наслаждение.
Участившиеся дежурства Жараса обратили на себя внимание молодой учительницы химии. Она вызвала его к доске. Жарас не успел подготовиться, вспотел и угрюмо молчал. Учительница не выдержала.
— Что такое H2O? — спросила она, но Жарас лишь опустил глаза. Тогда учительница взяла его за подбородок тонкими пальцами, унизанными перстнями, пристально посмотрела ему в глаза и тихо вздохнула: — О, какой ты пустоглазый!
С того дня Жараса прозвали Пустоглазым…
Это было несколько грустным, но все же забавным воспоминанием, и оно вызвало у Наримана короткий смешок. Они с Жарасом сидели за одной партой. Обычно Жарас списывал задачки у Наримана. Но делал это так тонко и незаметно, настолько аккуратно, что были случаи, когда сам Нариман получал четверку или даже тройку, а в тетради Жараса красовалась пятерка. Так было до того самого случая с учительницей химии. С той поры никто не сомневался, что Жарас ничего не знает…
— Итак, ты не знаешь Луку Кузьмича?
— У нас такого человека нет, — сказал мальчик.
«Ах, родной мой! — подумал Нариман. — Кем ты вырастешь? Жарасом или Нариманом? Или не будешь похож ни на кого из них? Кем бы ты ни был, упаси тебя бог от вражды того, кто вырос с тобой в одном гнезде!»
Жарас. Перед глазами Наримана вставал то мальчик Жарас, то начальник Жарас, то печальник Нариман, который пожалел вдруг мальчика, ворующего дыни на Атшабаре. А взрослый Жарас похитил у него в Рудном Тан-Шолпан и увез… Что же там было? Настоящая любовь или же расчет?
Ж а р а с. Ни то, ни другое. Это месть… тебе.
Н а р и м а н. Чем же я тебя обидел так жестоко?
Ж а р а с. Быстро же забыл! Не ты ли предал меня, тогда, на базаре в Атшабаре, когда мы воровали дыни? Это раз. И еще ты встал на моем пути там же, в интернате…
Н а р и м а н. Каким образом?
Ж а р а с. Забывчивый ты. А может, вспомнишь артистку облдрамтеатра Гульжан Бакиеву, которая вела у нас в школе драмкружок? Когда готовились ставить «Ночной шум», тебе дали роль батыра Жантаса, а мне досталась роль негодяя Карима. Ну, помнишь?
Н а р и м а н. Я ли в этом виноват? Она сама распределила роли.
Ж а р а с. Это не все… По окончании школы медаль тоже тебе дали. Воспитатели на тебя возлагали надежды, а в жизни все получилось по-другому. Если у тебя так много знаний, что они переполняют тебя, почему до сих пор кандидатскую не защитил? А я уже докторскую готовлю.
Н а р и м а н. Известно, как ты защитил кандидатскую. Не я ли нашел способ осушения карьера в Сарбае, который ты взял темой своей работы? Ты же сидел в техническом отделе Соколово-Сарбайского комбината и украл все материалы. Если бы на моем месте был кто-нибудь другой, он бы отдал тебя под суд.
Ж а р а с. У тебя нет доказательств. Ничего ты мне не сделаешь.
Н а р и м а н. А совесть? Она молчит? Не грызет тебя по ночам?
Ж а р а с. Возможно. Поэтому я тебя и ненавижу. Лучше будет нам держаться друг от друга подальше.
Н а р и м а н. Однако мы уживались с тобой в интернате. Жили в одной комнате, сидели за одной партой. Просяную болтушку ели из одной миски. И хватало места нам обоим.
Ж а р а с. Что с того, что хлебали мы из одной миски? У каждого своя дорога. Уравниловки не может быть. Из одного зерна кукурузы прорастает два стебля. Один высокий, дает полные, хорошие початки. Другой низкий, слабый, вялый, и такие же у него зерна.
Н а р и м а н. А ты помнишь Луку Кузьмича? Нашего воспитателя? Не он ли учил нас быть честными, поддерживать друг друга, никогда не делать зла?
Ж а р а с. Есть лучший воспитатель — жизнь. Или ты не понял этого до сих пор?
Н а р и м а н. Та жизнь, которую знаю я, не учит подлости, не учит быть жестоким, расчетливым и злым.
Ж а р а с. Эх, Нариман! То, что ты говоришь, слюнявая жвачка из слов. Можешь вымазать себе ею голову. Ты и в детстве был идеалистом. Ничему до сих пор не научился. Мне моего ума вполне хватает, ни у кого не прошу и сам не жалуюсь. Во всяком случае, мой разум не даст мне заблудиться.
Н а р и м а н. Твои обвинения, Жарас, смехотворны. Разве за это ненавидят? Дыни, драмкружок, медаль… Не слишком ли мелко, Жарас? Или ты возненавидел меня, когда увез Тан-Шолпан, — мне же принес зло?
Ж а р а с. А просяную болтушку помнить не мелко?
Н а р и м а н. Нет, Жарас! Общую миску надо помнить всегда…
— Дядя, да скажите, наконец, кого вы ищете?
Нариман виновато посмотрел на дежурного. Где-то за углом скрылся Жарас, и только красный лисий хвост мелькнул за ним. Мальчик с нетерпением смотрел на странного гостя.
— Выходит, ты не знаешь Луку Кузьмича?
— Да нет у нас такого человека! — с отчаянием сказал мальчик.
Было еще темно, когда он пришел на автовокзал. Через пять минут отходил первый автобус на Карасай, но все билеты оказались проданными. Через два часа отправлялась вторая машина. Однако Нариману показалось, что если не уедет именно этим уходящим автобусом, то что-то безвозвратно потеряет. Это чувство толкнуло его к шоферу.
— Товарищ, захватите меня с собой! Я стоя доеду, мне места не нужно. Очень тороплюсь!
— Ну что вы! Рейс долгий, стоя ехать нельзя. Нам строго запрещено брать лишних людей. Вы человек грамотный, все понимаете. Ждите следующей машины, — сказал шофер.
Пассажиры, уже занявшие места, с интересом прислушивались к разговору. Все же развлечение. Одни смотрели жалеючи, сочувствовали, другие равнодушно скользили по нему взглядом, третьи радовались, что у них есть билет и свое законное место, с которого никто их не сгонит, а четвертые злорадствовали. Разные ехали люди. Что за дело до чужой нужды, самим жить надо. Хорошо, что мало таких, а то и жить не захотелось бы.
Если упорно бить, то и бога убьешь. Капля камень долбит. Даже железное, пропахшее бензином, закаленное дорожными испытаниями сердце шофера можно смягчить. Уже взявшись за руль, он милостиво кивнул:
— Ну ладно! Садись!
Пожалел. Зато не было жалости в окаменевших лицах пассажиров, занявших мягкие и удобные кресла и не намеренных уступить их кому бы то ни было. В их глазах стыла неприязнь к лишнему в салоне пассажиру, потому что он стеснял, мешал наслаждаться своими законными, оплаченными удобствами. Занозой торчит у всех в глазу Нариман. Тем временем автобус пробрался по пробуждающимся улицам города, выскочил на волю и помчался по широкому тракту, как хорошая гончая. Слева остались густо-желтые дымы химзавода.
У спуска к реке Асса сошел пассажир с удочками и бреднем. Нариман поспешил занять освободившееся место, и все пассажиры сразу показались ему добрыми и любезными людьми. Пожилая толстая дама, сидящая у окна, обмахивает газетой разгоряченное лицо. Слева тянется гора, напоминающая скакуна с развевающейся по ветру гривой. Почему-то вспомнились стихи балкарского акына Кайсына: «Смерть пощады не знает. И, упав на бегу, черный конь умирает на белом снегу…» Это Большой Бурул. Бурая гора, гнедой конь…
С грохотом проскочил автобус через деревянный мостик. У въезда на мостик табличка: «р. Асса». Без этой таблички никто бы не подумал, что удостоился чести переехать через реку Ассу, — так не похожа эта ленивая струя на настоящую реку. Но Асса не всегда бывает такой. И нельзя пренебрежительно к ней относиться. В детстве ему пришлось целый год прожить на берегу Ассы, в интернате Жаныса. О, тогда это был могучий поток, который никому не давал перейти себя! Широкая была река, способная легко заглотить верблюда, и в водах ее водилось много разной рыбы. Такую реку не стыдно было назвать «дарья», как Сыр и Аму. А теперь это слабый ручей, которых много в саях. И эту реку легко укротил человек. Поставил плотину, отнял у воды волю, заставил служить себе.
За могучей гривой Бурула высятся снежные вершины, вонзаются в самое небо. Ослепительно сверкают они. Это вершины небесных гор Аспантау. За ними показался Каратау, изогнутый, как старинный боевой лук. В стороне заблестела круглая чаша озера Биликуль, берега которого поросли рогозом и камышом. Оно лежит справа. Асса потеряла воды свои, и озеро обмелело, стало маленьким. Со стороны гор в предрассветной серой дымке поплыли, потянулись к озеру стаи серых диких гусей.
Тянулись один за другим к воде призрачные косяки. Летели бесшумно, как тихие материнские песни. Гора казалась матерью, склонившейся над колыбелью ребенка в предрассветной мгле, чтобы дать ему грудь, тяжелую от молока, а потом в полудреме пошептать ему песню об улетающих птицах, о времени, когда спят все и только правоверные встают ради сарести, боясь своего бога. Величественны и спокойны горы. Они никуда не торопятся. Глядя на них, Нариман забывал о тектонике, геологии, климате, почве, географии… Эти горы всегда казались ему живыми, имеющими громадное пурпурное сердце, яркое, как солнце, великодушное и бессмертное. Вон та высокая гора похожа на мать, а остальные на аульных старушек в белоснежных тюрбанах. Они всегда выходят к тебе навстречу, когда ты приезжаешь в аул. Они обнимают тебя, и целуют, и гладят твое лицо дрожащими от любви руками, и ласково говорят:
— Птенчик наш, ты прилетел в родное гнездо, айнайлайын! Да буду я жертвой для тебя! Ты стал настоящим джигитом, светоч наш!
Горы! Мои простодушные и щедрые матери, которые могут быть очень суровыми и вырвать тебя из сердца, если ты отвернешь лицо от народа и предашь родную землю…
Вдоль асфальтовой стремительной дороги бегут, как бы соревнуясь с ней, провода высоковольтной линии, нервы времени. Высокое напряжение. Так должно жить. Соревнуясь. Кого к кому ревнуя? И что к чему? Но бегут они рядом, ревнуя друг друга к человеку, к его заботливым рукам, стараясь быть больше сопричастными к его большим делам… Эка занесло! Нариман усмехнулся. Кружево проводов. Промелькнул старый коршун, который, казалось, и плел эти узоры.
По небу протянулись перистые облака, тонкие, как следы реактивной армады. А еще они похожи на легкую шерсть мериносов, которую чисто вымыли и развесили сушиться.
Горы тянутся с востока на запад, непрерывные и разные, как музыкальные звуки, как могучие аккорды какой-то неземной симфонии, и ущелья служат разбивкой для гигантских фраз, паузой, цезурой… Вершины — взлет, высокие ноты. И впадины — низкие и плавные долины… Ярко-зеленые пятна лесов и кудрявые рощи на склонах. Только мы часто не слышим звучания этого гигантского каменного ожерелья, нанизанного на зеленую нить.