То, что сегодня жарче, чем вчера, мы обнаружили, едва тронувшись в путь. Арзы-апа сняла свой чапан и подложила его, свернув, под седло. Ишаки пошли споро, почуяв, что путь лежит домой. Теперь для них и груз не так тяжел. Говорят, если сам осел нечистое животное, то сила у него добрая. Арзы-апа больше не хмурится и не молчит, как в начале дороги. Она рассказывает разные истории и даже напевает какие-то старинные мелодии. Там и сям цветут подснежники, тянутся к солнцу, к теплу. Кажется, что, не выдержав жарких лучей, сбросили цветы с себя мохнатую одежду. Желтые крокусы крошечными солнцами разбросали по степи свои колокольчики. Серебряной струйкой льется с неба звонкая песня жаворонка. Отчетливо виднеются пики Алатау, подпирающие небесную синь. Ни туман, ни облака не закрывают вершин. На свежей, яркой зелени степного ковра, как ошметки грязи с сапог, буреет прошлогодняя растительность. Вдоль дороги пасутся отары овец. Едва обсохшие, крошечные ягнята с гладкой шерсткой с трудом ковыляют на дрожащих ножках. У пастуха, который доит только что окотившуются овцу, щеки красные, как яблоки.

— Правду говорят люди, что овечье молоко серебро, — вздохнула Арзы-апа.

В стороне чадит костер.

— Он сейчас будет кипятить молоко, — сказала Арзы. — Что может быть вкуснее сладкого и жирного горячего молока. В том костре лежат круглые камни. Если бросить их раскаленными в молоко, то оно тут же забурлит, вскипит. У такого молока особый вкус. Выпьешь — и твои усы топором не перерубить. Так говорят.

«Непременно надо сказать об этом способе пастуху Кузембаю, когда приедем в аул», — подумал я.

За такими разговорами мы и не заметили, как добрались до ущелья Коксай. Один вид его заставил нас тревожно умолкнуть. Вчерашняя тихая, чистая, прозрачная речушка, смиренно бежавшая по дну ущелья, наполняя его звоном и свежестью, сегодня словно взбесилась. Мутные воды затопили ее берега, грязно-белая пена летела хлопьями, вскидывались волны, бросаясь на скалы и камни. Рычала и ревела река.

Животные заволновались, дрожат, жмутся друг к другу.

— Господи! Этого только не хватало! — в сердцах вскричала матушка Арзы. — Как же нам теперь быть? Перебираться-то надо…

Несется вода с высоких гор, спешит, крушит и ломает, грозиться добежать до океана. Но только у горных речек горячий нрав, да короткие руки. Речка Коксай вольется вскоре в Куркуреу, а та в свою очередь добежит до Майманского Капчагая и станет добычей реки с обратным течением — Терс. А там теряются их имена, и вода получает новое имя — Асса — и щедро раздает свою влагу колхозной земле, поит свеклу, бежит по арыкам хозяйств, окружающих Аулие-Ату, а потом пропадает на полях и плантациях. Только ранней весной да и в теплую зиму удастся воде добраться до озера Биликуль.

— Вот досада! Нет бы выехать нам чуть раньше, — зло сказала Арзы-апа. — До жарких деньков это место и курица пешком переходила.

Растерянные стояли мы на берегу, не зная, что предпринять. Вернуться назад? Никак невозможно. Поблизости нет никакого аула. Кругом дикие утесы глубокого и мрачного ущелья. Гневная река. Кроме ее рева, ничего и не слышно. Да еще страх перед новой встречей со вчерашним пучеглазым. Солнце клонится к закату. А может, к ночи вода спадет? Ночевать здесь страшно, да и холодно. Ущелье такое зловещее. Даже вчерашнего жаворонка нет. О чем он вчера звенел? О какой беде предупреждал? Если он устроил себе гнездо у подножия сая, то река давно смыла его.

Мы сошли с ишаков. Размяли затекшие ноги. Осмотрелись. Ослы — они и есть ослы, нечистые творения. Нет им и дела до наших забот. «Вы — люди. Вот и ищите выход сами». Пофыркали и начали рвать траву, растущую между камнями. Но развьючивать их мы пока не стали.

— Поднимись-ка на бугор, — сказала Арзы-апа. — Может, увидишь какого-нибудь проезжего.

Я бегом поднялся на холмик. Кругом ни души. Солнце опустилось совсем низко. Вершина Тенгри в чистом белом снегу похожа на безгрешного ангела с белоснежными крыльями. Как бы оправдывается: «Не мы виноваты в буйстве реки». В мареве стоит далекий Капчагай. Сзади змеей извивается бледная дорога. «Если надумаете возвращаться, то вот она я».

— Никого не видать, — сказал я, спустившись вниз.

Здесь уже начинают густеть сумерки. Темно, как в заброшенном доме.

— О всемилостивейший создатель, — вздохнула старушка, — на тебя одного надежда!

Она развязала свой пояс, опустила руки в мутную воду, сполоснула лицо. Потом расстелила пояс, сняла остроносые калоши и стала молиться. Снова обратилась к богу. Я знаю, сначала она молила о здравии Орхи и Нохи, затем о благополучии домашних, а потом уже о легком пути и счастливом возвращении. Слов ее не было слышно за шумом воды. Но мне казалось, если бог существует, он должен услышать эту мольбу, идущую от сердца, остановить воду, чтобы мы переехали опасное место и продолжили путь по твердой дороге. Но никакого чуда не произошло. Видимо, бог не услышал молитвы Арзы-апа из-за рева потока. Да и мало ли жалоб и просьб у копошащихся на земле людей. Если выполнять волю каждого…

— Поднимись-ка еще раз, — потухшим голосом сказала старушка, окончив намаз.

И снова я взобрался на холм. Тишина, от которой больно ушам. Не видно ни одного путника ни со стороны Казахстана, ни со стороны Киргизии. «Да не отправились ли все люди поголовно на фронт, оставив на две республики только меня да старуху Арзы?» — испугался я. Стоя на холме, я крикнул вниз:

— Никого не видно!

Арзы-апа ходила взад-вперед вдоль потока, меряла своей палкой глубину, пока быстрое течение не вырвало палку из ее рук. Раз и два мелькнула в воде белая палка, пока не исчезла совсем. По-моему, лучше было бы вернуться. Мы посидели бы на камнях у Куркуреу-Су вместе с Мамытбеком и Чолпан. А потом, кто знает, может, и приехал бы кто-нибудь, кто рассказал бы подробности о жизни Медетхана…

А с другой стороны, хорошо бы добраться в аул до ночи. Мне все казалось, что младшие и Айша то и дело выходят на дорогу и высматривают меня.

Странные звуки привлекли мое внимание. Я поднял голову. В небе с курлыканьем пролетала журавлиная стая. Словно услышал аллах мольбы старой Арзы и послал журавлей, чтобы не было нам так одиноко и тоскливо. Но у стаи была своя дорога, и она вскоре скрылась с глаз. Больше не оставалось никакой надежды, и я совсем уже было решился спуститься вниз, как вдруг увидел в стороне Арчагула какого-то всадника, и радостный громкий крик вырвался из моей груди. Но человек продолжал свой путь. Видимо, не услышал меня. Тогда я сорвал с головы старую и мятую свою кепку и принялся размахивать ею, не переставая орать.

Услышав мои вопли, прерывисто дыша и хватаясь за сердце, добралась до меня и Арзы-апа.

— Вон едет! — показал я на путника.

— Эй-у-у! — слабым голоском закричала Арзы-апа. Я и то с трудом ее услышал. Но она продолжала махать рукой и тянуть свое тихое: — Эй-у-у!

Наконец она сорвала свой кундик и стала размахивать им, как белым флагом, а сама крикнула мне:

— Беги!

Я со всех ног бросился наперерез всаднику. Казалось, весь путь мой усеян терниями. Колючки нещадно впивались в икры, рвали и царапали меня. Или это джез-тернаки, злые духи с медными когтями, мешали мне бежать? Дыхание останавливалось. Я готов был без сил упасть. И я упал, когда увидел, что всадник остановил коня и посмотрел долгим взглядом в нашу сторону. В моих же глазах прыгали горы и качалось небо да расплывались какие-то темные круги. Совсем рядом я услышал стук копыт. В горле пересохло. С трудом я встал на дрожащие ноги. И все заслонила грудь жеребца, его стройные передние ноги да всхрапывающая морда. Это был великолепный конь, высокий, красивый, с длинным хвостом и пышной гривой. Сидел на нем юноша, может, на три-четыре года старше меня, а то и меньше.

— Ну, что случилось? — спросил он меня, как старого знакомого.

— Там… — только и сумел сказать я, показывая в сторону Арзы-апы.

Конный снова ни о чем не спросил, лишь молча высвободил ногу из стремени, приглашая сесть на коня за его спиной.

Арзы-апа рассказала ему о нашем положении. Держа коня за чересседельник, она говорила:

— Айналайын, на том и на этом свете не забуду твоей доброты. Помоги перебраться на ту сторону.

— Ого! — сказал тот. — Худо дело, люди! В горах снега зашевелились, ползут, тают. Оползни и обвалы. Отсюда и грязь. Эх, подъехали бы вы чуток раньше… — И он стал оглядываться вокруг, изредка косясь на своего коня.

По всему видать, что жеребец не для байги взращен, а для дел боевых, для кокпара, и притом для какого кокпара! Грудь у него широкая и крепкая, как скала. А джигит, по всей вероятности, табунщик.

Он наконец оторвал взгляд от коня, похлопал его по холке, посмотрел на нас, на наших понурых осликов, на бешеную стремнину и сказал:

— Была не была!

Мы с Арзы-апой сняли мешок с черного ослика и потащили к коню. Был ли парень кокпарчи, не знаю, но силачом он был. Схватив мешок одной рукой, он, как ребенка, положил его перед собой. Камчу он взял в зубы.

Тихонько тронул он коня, и тот ровно пошел в воду. Волны сразу ударили его в бок, потащили за собой хвост. Брюхо жеребца, намокло. То и дело коня заносило в сторону, он фыркал, косил огненным глазом, но шел. Волны бросались на него, взметывая ввысь пену. Парень поджал ноги. Выбравшись на берег, гнедой встряхнулся, а джигит сбросил мешок на землю. Тем же образом был доставлен на тот берег и второй мешок. После этого джигит усадил в седло старушку, сам сел сзади и перевез Арзы-апу. Мне он седло не уступил. Я снова сидел сзади, прижавшись к его спине. Вот и я на другом берегу. Потом джигит взял за повод серого ишака дедушки Онгарбая и повел в воду. Тот сначала упирался, но парень так огрел его камчой, что ишак понял, что здесь не до шуток. Задние ноги осла подогнулись, и он бросился в воду. А стремнина таки пошвыряла серого, позабавилась вволю. Если бы не этот юноша, кто знает, что было бы…

Дошла очередь и до черной ослицы бабушки Арзы. Та, бедняжка, долго терпела побои, закрыв глаза, но в воду не шла. Раза два она уже вошла было передними ногами в поток, но тут же отступила. Она даже настолько обозлилась, что прижала уши к темени и оскалила зубы, пытаясь укусить жеребца. Попробовала и лягаться. Джигит, видя, что ослицу не переупрямишь, взял повод, продел под потник, обернул раза три вокруг луки доброго киргизского седла и дал шенкеля жеребцу. Тот не колеблясь бросился в воду. Гнедому было не привыкать биться с могучими жеребцами, а здесь какой-то ишак встал на его пути. Морда ослицы задралась к небу, глаза налились кровью, она уперлась всеми четырьмя ногами, да так и съехала в поток, бороздя копытами землю. А уж попав в воду, одумалась, хотела поравняться с гнедым, который прикрыл было ее своим крупом от бешеного напора, но когда добрались до середины, она то ли оступилась, то ли несущийся в воде камень ударил ее по ноге, но она вдруг дернулась и рухнула прямо в поток. Тут в первый раз зашатался и гнедой жеребец. Ослица попыталась встать, но тут же с головой ушла в воду. Чтобы не съехало седло, парень всем корпусом подался в противоположную сторону. Еще и еще показалась из пены голова черной ослицы, да потом ее раза три перевернуло. Волосяной аркан выдержал, а вот брезентовая уздечка лопнула. Мелькнула ее голова, потом ноги, и ослица исчезла.

Мы некоторое время смотрели молча, оцепенев от неожиданности. Все темнее становилось в ущелье.

— Вот беда! Вот наказание-то божье! — вскричала наконец Арзы-апа.

— Не обижайтесь, байбише, — виновато сказал юноша, — я сделал все, что мог. Уздечка не выдержала.

— Я не виню тебя, дорогой, — отвечала мягко старушка, — но бывает досадно, даже если кошку потеряешь. Тяжелая была ослица… Ну да ладно. Пусть будет жертвой за моих детей. О аллах! Да прими жертву за детей моих, сражающихся в дальних краях за святое дело, за отчизну! Да исчезнут все беды вместе с этим черным творением! Да пропадет война вместе с ним! Будет жив народ, как-нибудь проживем и мы.

Парень сошел с коня и помог нам погрузить мешки. Теперь серому придется везти оба мешка, а мы с матушкой Арзы, держась за мешки, пошли пешком.

Но прежде Арзы-апа благословила юного джигита:

— Да минуют тебя все беды в этом мире! Будь первым среди равных, родной! Ты нам помог. И тебя не оставит создатель.

Гнедой жеребец был уже на другом берегу, когда старуха бросилась к самой воде и закричала:

— Постой, айналайын! Как тебя зовут? Чей ты сын?

Парень прокричал в ответ что-то непонятное. Мы не могли расслышать его из-за рева воды.

— Как? Как ты сказал?

Джигит привстал на стременах, приставил рупором ко рту ладони и закричал. Но мы снова ничего не поняли. Тогда он помахал нам рукой, повернул коня и умчался на восток.

А мы двинулись на запад. Стало совсем темно. Заползал в сердце липкий, противный страх. Но впереди засветилась вдруг яркая звездочка. На душе стало светлей и покойней. Мы шли прямо к ней. Одно было нехорошо: мы так и не узнали, как зовут юного всадника на гнедом коне, который явился к нам, как витязь из сказки. «А не Медетхан ли то был?» — подумал я. Отныне за Коксаем я должен буду искать не только Медетхана, но и этого джигита.