В сумерках мы доехали до Арчагула. Порасспрашивали встречных и отыскали дом Киргиз-аты. Опираясь на палку, стоял Киргиз-ата перед своим домом на бугорочке. Увидев нас, он спустился ниже. Не сразу узнал. Из дома выбежала пожилая женщина, бросилась к нам, принялась обнимать и даже всплакнула.

— Да буду я прахом у твоих ног! О, светоч мой, оставшийся от Мурата! О жеребенок, идущий по следам тулпара! — приговаривала она, целуя меня в щеки, в глаза, в лоб. Это когда узнала о том, кто есть я. Обняв бабушку Арзы, она ласково похлопывала ее по спине. Потом повернулась к согнутому временем белобородому старику, который почти не слышал и не видел, но стоял, весьма удивленный происходящим, закричала:

— О атеке! Неужели ты не узнал?! Родственница наша приехала! Сын Мурата приехал и тайеке из дома Мамута!

Старик протянул ко мне обе руки и, неловко ступая негнущимися ногами, пошел навстречу. Не обратив внимания на мое смущение, он прижал мою голову к костлявой своей груди и затрясся в беззвучных рыданиях. Худая его рука все гладила и гладила мои плечи, словно не веря, что это действительно я, а не видение, не мираж, не призрак. С тех пор, как умер отец, я не знал мужской ласки. Может, поэтому да еще от всех дорожных переживаний из горла моего вырвался какой-то сдавленный писк, и я зарыдал, зарывшись лицом в белую рубаху старца. Это была первая встреча со стариком, но мне никак не хотелось расставаться с ним, словно я увидел отца. Я давился слезами и не мог громко плакать. Слишком много было горя вокруг, слишком мало тепла. Об этом и о том, что без отца нас легко было обидеть. О том, как грубо кричал и обвинял во всех грехах мою мать сторож Кайракбай из-за того, что наша корова потравила колхозный клевер. Долгие, холодные зимние ночи вспомнил, когда трое детей Айши замирали от страха и тоски под одним одеялом, слушая разбойничий, волчий вой метели. Дрожали, прижавшись к матери. Сосед застрелил нашего щенка Куттаяка, сказав, что тот таскает яйца. Дед Салман, завидев меня, сразу начинает качать головой, приговаривая: «Эх, сирота, сирота!» В августе, когда возвращались с элеватора, все уехали вперед, и пришлось мне одному перебираться через глубокие темные саи и пугающие просторы степи, цепенея от страха. Как меня били хулиганистые мальчишки из села Евгеньевка, кучей напав на одного, и как я тогда звал на помощь брата Медетхана, которого я в лицо не видел. Вот о чем говорили мои беззвучные рыдания, вызванные лаской белобородого старца. Моя молчаливая жалоба. Старое сердце поняло меня без слов. Аксакал долго стоял молча, прижав меня к себе, пока я тосковал и скулил.

Или же… он жаловался мне на свои беды? Кто знает? «Заноза, которая поранила твою ногу, сынок, впивается в мое сердце. Все невзгоды, которые обрушились на твою голову, едва ты покинул колыбель, печалят меня. Лицо мое все горит от пощечин, которые безжалостно и щедро раздала тебе жизнь. Ночами ты постоянно живешь в моих коротких снах, днем — в мыслях. Отец рано покинул вас. Я далеко. Какая польза вам от моих переживаний? Не смог я протянуть тебе руку, малец. Не держи в сердце обиду. Хоть ты и слишком юн, но ты прямой наследник своего отца, мужчина в доме. Дух хорошего отца сорок лет будет кормить даже дурного сына. Хорошим человеком был твой отец. Тебе он был отцом, мне — шурином. Я, киргиз, счастлив был целовать своих детей от казашки. Своим был Нурали и для киргизов, и для казахов. А сейчас я совсем не тот. Ты видишь перед собой живого аруаха. Твой брат, мой сын Абдибек на фронте. Давно мой конь не оставлял следов на ваших дорогах. Это старость, сынок. А может, это война…»

— Оу, атеке! Поздоровайтесь же, наконец, с невесткой из дома Мамута! — И женщина осторожно, но настойчиво извлекла меня из объятий аксакала.

— Да буду я жертвой твоей, неужели это невестка из дома Мамута? — сказал старик, всем телом повернувшись к Арзы.

Матушка протянула ему обе руки.

Свидетелем этих затянувшихся приветствий был мальчик примерно одних со мною лет. Он то широко улыбался, растягивая рот до ушей, то хмурился, как грозовая туча. К нему и повернулась встретившая нас женщина, сказав:

— Оу, Мамытбек, привяжи-ка осликов! Не видишь, родственники приехали!

Мамытбек с готовностью кинулся исполнять поручение. А мы вошли в дом, глинобитную мазанку, каких полно в нашем ауле. Семилинейная керосиновая лампа. Мы прошли на гостевое место и уселись на самотканом коврике, постланном прямо на сухие кукурузные стебли.

Женщина то и дело поглядывала на меня и наконец спросила:

— Светик мой! Ты меня помнишь? Я тебя не раз на руках носила в ауле. Я же твоя Сусар-апа. Узнал? Ну, да откуда ему знать! Тогда ты был совсем маленьким. Я ездила к вам с дочкой своей Зинат… Ах, ее ты вспомнил? Замуж выдали Зинат…

Да, теперь я смутно припоминаю. Конечно же это была почти взрослая девушка со множеством мелких косичек. Она еще носила на голове островерхую меховую шайку.

— А это Мамытбек, — продолжала женщина. — Тоже твой родственник, единственный сын Абдибека. Ровесники вы с ним.

Парень широко ухмыльнулся, не сводя с меня глаз. «А где же Медетхан?» — спросил я про себя.

Дедушка Нурали дополз до стенки, с трудом устроился, поджав под себя ноги, и, не сводя красных, слезящихся глаз с матушки Арзы, спросил:

— Как дети, сноха, живы-здоровы? Здоров ли Мамут-аксакал? Кто ушел на фронт из ваших?

Арзы-апа не вставая передвинулась поближе к старику и громко заговорила:

— Дети, слава аллаху, здоровы. Двое ушли на фронт. Денно и нощно молим всевышнего об их здравии. От старшего уже давно нет писем. Сна лишилась, есть ничего не могу, про смех забыла, таскаю свои исстрадавшиеся кости по земле. Одна душа и жива. Бедный старик совсем высох от горя, сморщился. Прежних сил нет. Но приходится и ему работать как волу.

— Хвала создателю! — сказал Нурали-ата и прилег на бок. — Виденное с народом — праздник, сноха. Ничего не поделаешь. Вот и мы отправили Абдибека на войну.

Белая борода его тоскливо свешивалась на грудь.

Мамытбек прижался к худому плечу деда, смотрит на меня и улыбается.

Кончились обязательные при встрече расспросы. Дедушка Нурали рассказал, что после ухода Абдибека в армию он вызвал из соседнего аила свою дочь Сусар. Она и ведет хозяйство, ухаживает за старым и малым, стирает, готовит… Невестка, Сэнэмбуби, умерла. Имя Сэнэмбуби я часто слышал от Айши. Оказывается, покойная приходилась матерью Мамытбеку. И вот девяностолетний аксакал остался на руках своей пожилой дочери и единственного внука.

Я вспомнил шутку матушки Арзы о том, что имею право дернуть аксакала за ухо, поскольку он мой жезде — зять, и мне стало смешно. И жалко его до слез. Через некоторое время дедушка Нурали поднял голову:

— Уа, Сусар, мы тут увлеклись разговором и забыли обо всем. Поставь-ка чай, казаном займись. Вы гости почетные. В вашу честь зарежь хоть коня, хоть овцу, все будет мало. Но весной, как говорится, толстый худеет, а тощий рвется. Была коза, да и та принесла недавно козленка. Мне очень горько, что мы не можем зарезать для вас даже мышь. Но ничего, даст бог, будут еще солнечные дни, и мы увидим белый желудок белого верблюда. Да позволит создатель увидеть эти светлые дни!

Сусар-апа тяжело поднялась и занялась хозяйством. Скоро уже весело горели сухие кукурузные стебли в низенькой печи у самого входа.

— Кстати, — сказала Арзы-апа, — ваша невестка Айша посылает вам свой салем. Она очень хочет, чтобы встретились Барсхан с Медетханом, боится, что вырастут совсем чужими.

— О-о-о! — протяжно застонал дедушка Нурали, в груди его что-то хрипело и всхлипывало, красные глаза не отрывались от потолка.

«На что это он смотрит?» — подумал я, поднимая глаза. На потолке мазанки чернело пятно, там, где отвалился кусок штукатурки от недавнего дождя. Меня это почему-то испугало.

— Медетхан! — сказал наконец дед дрожащим голосом.

— Что с ним случилось? — не выдержав закричал я.

— Ничего с ним не случилось, — ответил дед.

— Э-э, не удастся тебе в этот раз увидеть Медетхана, — сказала тетя Сусар. — Шарбан вышла замуж и переехала в другой аул. Медетхана она забрала с собой. В Кара-Балте они теперь живут. Единственного сына покойного Амрекула…

Сусар-апа прижалась лбом к косяку, кусая губы. Потом пропела:

С этими словами она встала, отряхнула платье и стала жарить кукурузу в раскаленном казане.

Вскоре мы пили жидкий чай, закусывая жареной кукурузой. «А говорили, киргизы сытнее живут», — вспомнил надежды матери и Арзы-апа.

Арзы-апа в это время рассказывала о том, как нас напугал какой-то человек в Коксае.

— Да бережет вас аллах! — нахмурился дедушка и замолчал надолго. Казалось, он забыл обо всем, погрузившись в нелегкие думы. Он теребил свою белоснежную бороду и совсем не смотрел на нас.

Зато тетушка Сусар ни на минуту не закрывала рот. Она говорила о том, как скучает по дочери своей Зинат, что стал ей часто сниться Абдибек, рассказывала, как вышла замуж Шарбан и увезла Медетхана. И тут принялись обе старухи вспоминать былое, Амрекула и Шарбан, моего отца и аул… Вспоминали до тех пор, пока обе не всплакнули. С болью говорили о том, что сыну Амрекула будет трудно в чужом ауле. Какой еще отчим ему достался?

Мамытбек украдкой показывает мне кожаный мешочек с альчиками, пытаясь выманить на улицу. Соблазн велик. Я не могу оторвать глаз от асыков, но и разговор старух хочется послушать. Сусар-апа, прежде чем начать ткать ковер, красит нитки в красный, зеленый, желтый, синий, черный цвета. Тогда она красит и альчики Мамытбека. Ах, какие они красивые! Когда настанет время возвращаться, Мамытбек обещает подарить мне целый мешочек бабок вместе с тяжеленной битой.

Когда стала меркнуть лампа, старухи вынуждены были закончить беседу. Сделали они это с большим сожалением. Прямо на сухую кукурузу постелили кошму и уложили нас с Мамытбеком…

После утреннего чая дедушка Нурали оседлал своего ишака, и они вместе с Арзы отправились в аил Шекер, надеясь найти там продукты. А мы с Мамытбеком пошли бродить вдоль Куркуреу-Су. Хоть весна и только что началась, на берегу уже поставили юрту. Над ней развевался черный лошадиный хвост, привязанный к шесту. В ответ на мой недоуменный взгляд Мамытбек коротко отрезал:

— Черная бумага.

Мы подошли к юрте и потихоньку заглянули внутрь. Опустив головы, сидели на кошме две женщины, одетые в траур, и тоскливо выпевали заплачки. Увидев нас, к порогу подошла девочка лет тринадцати-четырнадцати. Я думал, что она прогонит нас, но она, наоборот, как будто обрадовалась нашему приходу. На ней был изрядно потертый камзол из красного бархата с нашитыми серебряными монетами. Волосы заплетены в мелкие косички. На голове меховая шапка с пушистым пером совы. Взглянув на меня, она спросила у Мамытбека:

— А это кто?

— Это наш казахский родственник. Его зовут Барсхан, — по всем правилам представил меня Мамытбек.

— А меня зовут Чолпан, — серьезно сказала девочка.

А женщины все тоскуют, выводя горькие слова заплачек.

Только за юртой, в грозном реве буйной реки, не слышно плачущих голосов женщин. Река словно стремится заглушить голос горя, ревет и беснуется, бросая высоко вверх белую пену, прыгая с камня на камень. На берегу горбятся круглые камни. Мы уселись на нагретых солнцем камнях. Вершиной в небо упирается гордый Манас. На запад от него тянется цепочка гор. Это все Алатау.

— В какой стороне твой аил? — спросила Чолпан.

— Там. Аул далеко, — махнул я рукой в самый конец хребта. — О чем в юрте плачут женщины? — спросил я и почувствовал себя неловко.

Но Чолпан не удивилась.

— Бабушка и мама поют заплачки — прощальные песни. Пришла весть, что мой папа погиб на фронте. С тех пор они беспрерывно ноют «Карагул ботам». В давние времена у одного мергена был единственный сын. Он сшил сыну шубу из золотистых оленьих шкур. Однажды отправился охотник в горы за еликами[33], но день выдался неудачный. Пришлось ему возвращаться домой ни с чем. Подходит уж и вдруг видит — в высоких кураях спит елик. Прицелился мерген, выстрелил, а елик как закричит: «Апа!» — и замолк. Подошел мерген ближе, а это не елик, а сын его Карагул в той самой шубе. Оказывается, он шубу надел и пошел отца искать, но утомился, прилег отдохнуть, да и уснул… Заплакал горько мерген и сложил свою черную песню-прощание:

Река металась и билась о камни. В лицо летели холодные брызги. Кажется, хочет крикнуть река: «Прекратите!»

Но потом, обессиленная и измученная, захваченная человеческим горем, пытается подхватить его песню, и воды быстрые уносят тоску далеко-далеко.

Послышался чей-то слабый крик. Оглянулись, а это Сусар-апа машет нам рукой. Мы слезли с камней и пошли домой. Чолпан долго смотрела нам вслед. Я подумал, что мы пообедаем и вернемся. Повернулся к ней и говорю:

— Мы скоро вернемся.

Но когда пришли домой, то увидели, что Арзы-апа уже уложилась и сидит на хурджунах, готовая в дорогу. Нурали-ата велел постелить себе одеяло на улице и лежит, отдыхает. Вернулись, оказывается, из Шекера.

— О Барсхан, родной мой, куда ты запропастился? — досадливо сказала Арзы.

— Твоя Арзы-апа торопится вернуться домой. Можно было и завтра утром выехать, а сегодня переночевать бы, — попросила тетушка Сусар.

— Ой-бу, Сусар! Да разве такое сейчас время, чтобы спокойно гостить? Завтра этому же Барсхану в школу идти. Мой старик на работе. Да и меня бригадир освободил на один только день. С таким трудом упросила. Никак нам нельзя задерживаться.

— Так ведь уже полдень, — возразил дедушка Нурали.

— Ничего страшного. До ночи, даст бог, и доберемся, — уперлась Арзы-апа.

Я не думал, что придется уезжать так скоро. Не хотелось мне расставаться с дедушкой Нурали, с Сусар-апой, с Мамытбеком. Я едва сдержал слезы. Тут я впервые увидел, как Мамытбек перестал улыбаться. Серьезно и непонятно смотрел он на меня. Расставаться всегда грустно. Когда он не улыбается, лицо у него становится суровым, холодным. Груз наших осликов потяжелел. Мы везли с собой по мешку зерна. Это было бесценным богатством.