Хлеб. Его никогда не хватало Альтаю. Был он смуглым мальчуганом с тонкой детской шеей, на которой большим колючим шаром сидела толстогубая голова с запавшими глазами. Вялый, ленивый, постоянно думающий о еде, он отставал в занятиях. Мальчик использовал малейшую возможность, чтобы стать дежурным по столовой. Обязанности дежурного заключались прежде всего в том, чтобы без конца таскать воду из мутной реки двумя тяжелыми ведрами. Огромный котел, в котором готовили на сто ребят, казался бездонным. А ведь нужно было таскать воду и для мытья посуды. Речка бежала совсем рядом с интернатом, и вода в ней всегда была мутной, как интернатский чай. Рядом-то рядом, а каково было таскать тяжеленные ведра, от которых отрывались тонкие руки, ныли плечи и болел неокрепший позвоночник…

Перетаскав множество ведер воды, дежурный принимается чистить картофель. Потом он обходит длинные столы, расставляя алюминиевые миски, гнутые-перегнутые, и такие же ложки, большие, закрученные, как штопор. Они сиротливо звенят, падая на стол. Пахнет кислым, сырым хлебом. Тонкие черные ломти ложатся возле каждого прибора. Глотая обильную слюну, дежурный справляется и с этим великим соблазном. Да и как не справиться с искушением, если за Альтаем неотступно следует воспитатель или такая важная особа, как сам повар. И все же было у мальчика сто способов отвести глаза неусыпных, грозных стражей и набить рот восхитительным липким хлебом. С подозрением поглядывает на его круглые щеки строгий воспитатель. Альтай смотрит на него такими невинными, такими чистыми глазами, что педагог укрепляется в подозрениях, хотя и не может ничего доказать.

В полдень прибывает из школы голодная орда. Пронзительные вопли могут напугать самого смелого батыра. Альтай у двери мужественно отбивает первую атаку и кричит повелительно:

— Эй, вы! Не притесь толпой! По одному проходите, лешие!

Но проходит конец упоительному дежурству, и Альтай чувствует себя опустошенным, как после большого праздника. Что ему нормированная пайка хлеба? Какая-то осьмушка?! Ворчит и ворчит Альтай, а уроки, как назло, тянутся медленно-медленно. Иногда он, не выдержав, сбегал с последнего урока. По дороге заскакивал в драматический театр, узнавал, какой там идет спектакль и какими будут контрамарки. Вернувшись в интернат, он выклянчивал на кухне картофелину и вырезал из нее печать. Затем выстригал из картонной обложки учебника много квадратиков, ставил на них чернильно-картофельную печать — и контрамарки готовы. Это уже солидный капитал, так как на них можно выменивать хлеб у ребят. Завзятых театралов в интернате немало. Слава богу, есть такие, которые готовы остаться голодными, лишь бы не пропустить «Кыз-Жибек» или «Кобланды». Работников театра очень удивляет то обстоятельство, что после каждого спектакля у них остается великое множество контрамарок.

Но театралы тоже люди. После представления их желудки начинают свирепо ворчать от голода.

— Во сне забывается всякий голод, — авторитетно заявляет карачаевец Хасбулат.

— Тогда перестаньте шуметь. Спать будем, — с некоторым недоверием говорят ребята.

Голод грызет их внутренности. Но усталость берет свое, и дети засыпают. В каждой комнате живет по десять ребят. Это дети одного возраста — военных лет. Интернат для них открылся в области сразу после войны.

Когда все засыпают, Альтай, укрывшись с головой, начинает одинокое, невеселое пиршество. Он ест хлеб. Он сосет вкусную клейкую мякоть, старается тише чавкать, чтобы соседи не услышали. По опыту мальчик знает, что не сможет уснуть, пока не съест контрамарочный хлеб до самой последней крошки.

Но однажды он попался. О том, что Альтай ночами тайком ест хлеб, узнал мальчик по имени Сэттигул.

— Полундра! — дико завопил он, и тут же проснулась и повскакивала с коек грозная и дружная братия.

— Чо? Чо случилось?

— Альтай мандру жрет!

— Хлеб?!

Сон улетел, едва было произнесено магическое слово — «хлеб». Казалось, после долгой и темной ночи все вокруг озарилось дивным светом. Хлеб! Нет слова лучше. Оно греет лучше всякого огня. Оно ласкает лучше всяких поцелуев. Хлеб? А где же он, хлеб-то?! Когда говорят «хлеб», кажется, это мать приехала из далекого аула, привезла с собой мешочек толокна и несколько лепешек. Но так редко приезжает мать! А толокно в горле застревает, когда вспомнишь, что оно вырвано изо ртов твоих братишек и сестричек в ауле.

Сэттигул бросился вперед и сорвал одеяло с Альтая.

Тот злобно и трусливо сверкал глазами, скалился.

— Ты! Дай и нам! Слышишь?! — крикнул Сэттигул.

Остальные молча ждали. Но было ясно, что все они на стороне Сэттигула.

— Я вам не должен! Свой ем! — взвизгнул Альтай.

— Нет, это наш хлеб, — твердо сказал Сэттигул.

— Верни контрамарку, тогда дам, — не сдавался Альтай, внутренне торжествуя.

— У тебя все контрамарки фальшивые. За это тебя следует отдать под суд. Скажешь, нет такого закона? — спросил Сэттигул.

— А почему тогда ходишь всегда в театр по моим контрамаркам? Значит, и тебя надо судить, — вызверился Альтай. — Умру, но и тебе не остаться в живых!

Ребята молчали. Было нарушено обязательное условие интернатского братства. Альтай знал об этом и чувствовал свою большую вину.

— Не осталось совсем хлеба, — кислым голосом сказал он. — Я что? Я дал бы, не жалко. Я не такой, я всегда поделюсь.

— Ну, хватит нам зубы заговаривать! Ишь ты, «не осталось»! Давай сюда. Ребята, откройте его чемодан! — зло приказал Сэттигул.

На фанерном сундучке Альтая висел большой замчище. Защищая свое имущество, Альтай устремился было под кровать, но здоровенный Сэттигул тут же швырнул его на место и уселся на грудь, зажав руки и ноги Альтая.

— Бандит, Кодар! Проклятие твоему деду! — бешено рвался Альтай. — Отпусти!

Ребята, помешанные на театре, и после спектаклей продолжали витать в мире героических образов. В невеселых стенах интерната жили Тулеген, Кобланды, Бекежан. Роль Кодара играл Сэттигул. Так его и привыкли называть.

— Замолчи же, паразит Карабай! — грозно орет Сэттигул, намекая на мелочную скупость Альтая.

Ключ от чемодана-сундука все не находится. Это не очень печалит ребят. Есть такие мастера, которые гвоздем любой замок откроют.

Ребята рты пораскрывали от удивления, словно их глазам предстал золотой саркофаг фараона, который века был скрыт от людей. Бывает же такое богатство! В раскрытом чемодане было много кусков хлеба, мешочек с пшеничным толокном, мешочек с жареной кукурузой, мешочек с куртом… Оцепенение прошло. Ребята ринулись было к этим сокровищам, но их остановил властный окрик Сэттигула:

— Стой, соблюдайте дисциплину! Мы не мародеры, а честные граждане! Мы должны законно конфисковать имущество скупого Карабая. Надо все разделить поровну.

Только начался дележ добычи, как дверь со скрипом отворилась и на пороге возник великан с грозно нахмуренными бровями, в наброшенной на плечи шинели. Суров и холоден его стальной взгляд. Он стоит неподвижно и прочно, как памятник правосудию.

— Что за шум? — рявкнул он.

Альтай не смеет жаловаться, знает свою вину. Молчат и ребята. Нельзя же чужие чемоданы потрошить. Не вынимая рук из карманов широчайших галифе, заведующий интернатом внимательно обследовал взглядом раскрытый чемодан. Брови его то поднимались удивленно, то снова грозно хмурились. Он немного помолчал и вдруг отрывисто приказал:

— Вон! Все на улицу! Живо!

Ребята испуганно бросились стайкой во двор. Там заведующий их построил.

— Смирно! — И он не спеша пошел к своему дому.

Уйти нельзя. Стоять по стойке «смирно» в полной темноте нелегко. Ребята стали ворчать на Сэттигула:

— Если бы не ты, мы бы спали себе спокойно.

— Эх вы, недотепы! Я же о вас думал, хотел как лучше. Это все жадюга Карабай виноват, а не я, — бурчал в ответ Сэттигул, ловко отведя гнев ребят на Альтая.

А тот чувствовал себя одиноким волком, попавшим в стадо разъяренных буйволов. На его счастье, вышел из дома заведующий интернатом. Ребята замерли, боясь шевельнуться. Лысина педагога сверкала, соперничая с полной луной. Неторопливо ступая, он подошел к строю.

— Ну что, проголодались? — спросил.

Все молчат. Потому что никто не знает, что может последовать за ответом.

— Не хотите говорить, а? Ну, тогда еще постойте. — И великан снова пошел к дому, ступая, как на прогулке.

— Агай! Агай! Подождите! — осипшим голосом закричал ему вслед Хасбулат, а потом повернулся к друзьям: — Почему вы молчите? Лучше прямо сказать, чем стоять здесь. Да, агай, мы проголодались.

— Есть хотим.

— Агай… Проголодались, — там и сям стали раздаваться робкие голоса.

Молча смотрел на них большой человек. Ребята не видели, что смягчились его глаза, но услышали, как потеплел голос великана, когда он сказал:

— Будет пир и у нас с вами. Да, это так… А теперь спать! Идите!

Ах, как хорошо! Просто очень даже здорово! Со всех ног ребята бросились в комнату и быстро залезли под одеяла. Они были рады скупой ласке, чувствовали себя одной семьей, братьями, а не сиротами. Сон пришел вместе с теплотой. Хорошо было на сердце. И в это время пошел по рядам Альтай, расталкивая товарищей.

— Возьми! — говорил он каждому, протягивая кусок хлеба, а тем, кому не хватило хлеба, давал курт или горсть толокна.

И снизошли на ребят покой и благополучие. Счастливо и ровно задышали под родной интернатской крышей десять ребят. В тихие сны пришел добрый великан с огромным мешком хлеба и стал оделять ребят. Вроде бы это Новый год. Прямо посреди столовой стоит высокая нарядная елка. На каждой веточке румянятся хлебцы. А Дедом Морозом был, конечно, их агай. Он ходит и вместо конфет раздает детям булки хлеба. Среди множества хлебов на одной из колючих веточек висит Альтай, всем на радость, себе на стыд…

Короткие зимние дни начинаются с куска черного хлеба в столовой. Ничего не изменилось. Сегодня дежурит не Альтай, потому настроение у него отвратительное. В дни, когда не удается подежурить, он обязательно должен заглянуть по дороге из школы в хлебный магазин. Там работает рыжая злая продавщица. Она сразу видит, что у Альтая нет карточек, и безжалостно гонит его прочь:

— Иди отсюда! Убирайся вон!

Вот и сегодня, возвращаясь из школы, он не может пройти мимо магазина. Нет, не выдержал Альтай и сам не знает, как очутился внутри. Войти-то вошел, да боится, как бы рыжая не заругалась. Он искоса наблюдает за ней. Только рыжая сегодня кажется доброй. Глаза какие-то особенные. Смеется звонко и весело. Смеется и не режет теплые буханки на скупые ломти, а прямо так и шлепает на прилавок. За деньги отпускает, не по карточкам. Уж не сошла ли она с ума? А в магазине полки ломятся от хлеба. Ах, какой запах!

— Да, теперь-то вы наедитесь вволю! Карточную систему отменили. Поздравляю вас с днем хлеба! — сказал заведующий.

Было это 16 декабря 1947 года.

* * *

Сейчас, по дороге на работу, я захожу иногда в хлебный магазин. Мне нечего в нем делать, я сыт не единым хлебом. Радость, гордая радость сжимает мне горло. Я хожу по огромному светлому магазину и смотрю без конца, смотрю ненасытно. Хлеб! Вот он здесь — халы плетеные с маком, казахские белые лепешки, сдобные булочки с изюмом, с джемом. Пышные белые булки, батоны, черный украинский хлеб, городской и саратовский, красносельский и московский — все здесь есть. А как тепло в магазине! Теплый хлебный запах стоит, как запах материнского молока. Каждый раз, когда я прохожу мимо этого магазина, я вспоминаю свой интернат. Альтай сейчас заведует районо, кандидат наук. Сэттигул — директор крупного совхоза. Что касается меня…

Часто вспоминаю, часто думаю: если бы не было интерната на берегу мутной речонки, если бы липкого хлеба не было, кем стали бы мы?! Кто знает…

Спасибо тебе, вскормивший нас хлеб интерната!