Если бы в теплом доме весело плясал огонь в печи, когда возвращаешься с работы продрогшей! А на печи стоял бы казанок и в нем булькал свежий бульон, благоухая мясным ароматом. А навстречу вышла бы свекровь, добрая и ласковая.

— Ох, сношенька! Ну до чего ты озябла! Раздевайся, родная! Ермекжан! Мама пришла! Встречай! Не плачь же, глупенький. Мама пришла, — сказала бы она.

Но таких дней не будет. Пусто в темном и настывшем доме. В ее единственной комнатенке. Ранний вечер, нет еще шести, а уже совсем темно. Марзия не раздеваясь зажгла свет и стала подкладывать в печь уголь. Какое-никакое, а все же собственное жилье. Все лучше, чем нартасские вагончики. Когда-то комната была теплой и уютной, как гнездышко зимородка. Была семья. Адиль и Ермек согревали сердце Марзии. А теперь, как бы ни старалась она содержать ее в чистоте и порядке, в комнате холодно и пахнет нежилым духом. Даже стены вроде потемнели. В ветреные дни в печи что-то начинает хрипеть, и становится страшно.

На душе у Марзии неспокойно. Каждое воскресенье ездила она в Сунге, к родителям, а нынче все дороги занесло. Как там старики? В их возрасте люди часто болеют, особенно в ненастные дни. Каким стал ее Ермек?

Давно, с самого начала бури, не приходил Нариман. Он здесь, совеем рядом, но, видно, тяжелая у них сложилась обстановка, раз не идет.

Уголь не разгорался. Или она растопку неправильно разложила? Коптит, дымом исходит, а не хочет гореть.

— Да пропади он пропадом, такой дом, где нет мужчины! — в сердцах воскликнула Марзия, поливая растопку керосином.

— Мужчина здесь, если нужен, — раздался за ее спиной голос.

Марзия чуть не упала от испуга, но нашла в себе силы оглянуться. Сердце подкатило в самому горлу, кровь бросилась в лицо.

— Откуда ты взялся? Как леший!

Это был Адиль. Он появился бесшумно и незаметно, нежданно и не вовремя. Грязное, старое пальто висело на нем бесформенным мешком. Борода отросла и неряшливо свалялась. Красивые прежде усы закрывали рот, концы их вяло свисали по углам губ. Из набрякших век тускло смотрели глаза. Лицо помятое, несвежее, опухшее. Из-под облезлой шапчонки выбиваются сальные пряди давно не стриженных волос.

— Откуда, спрашиваешь? А я теперь здесь, в Нартасе, пахать буду. Вернулся. Или это не мой дом?

— Пахать? — удивилась Марзия.

— Ну, работать, горб ломать. Не все равно где? В свой дом…

— Нет! Это не твой дом! Ты заблудился и попал не туда. Как тебе совесть позволила перешагнуть этот порог?

— Где Ермек?

— Тебя это не касается. Кто ты ему? По какому праву спрашиваешь о нем?

— М-м… Ты все еще сердишься, я вижу.

Адиль стал приближаться, желая обнять Марзию. Она с силой толкнула Адиля в грудь и схватила кочергу.

— Не подходи! Хуже будет!

— Оставь. Я думал, что ты соскучилась по мне, но вижу, что ошибся.

— Еще бы! Скучать по такому? Много чести! Истосковалась, кусок в горло не лезет.

— Ну, будет тебе…

А она сказала ему эти слова и вдруг почувствовала их правду. Да, скучала она по нему, ждала. Но ждала совсем другого Адиля. А перед ней стоит его тень. До чего он дошел! Так опустился, износился, о тоба![18]

— Толкаешься? То есть отталкиваешь меня? Ты же не была такой злой, Марзия! Замерз я, как собака. Дай отогреться. Есть у тебя глотнуть чего-нибудь? Ради бога, дай! Ради Ермека нашего! Умираю, выпить хочу!

— Что? — испугалась Марзия. — Бога ты не знал, от Ермека отказался. Убирайся лучше, не береди душу!

«Ах, неужели мои слова нашли его и сгубили? — стала расти в ней жалость к этому слабому человеку. — Хоть и хуже собаки, да ведь отец он моего ребенка. Несчастный, искалечил свою жизнь, уродом стал в глазах людей. Больной человек…»

— Хорошо, я уйду, коли ты гонишь. Не думал я, что наша встреча будет такой. Дай мне немного денег взаймы. До получки. Я же устроился работать на этот рудник. Охраняю склад со взрывчатыми веществами, ну, еще гружу эту смерть на машины. Заработок неплохой. Работа опасная, вот и не жалеют денег. А мне-то чего за жизнь цепляться? Завтра получка. Ну, Марзия, поверь мне, право, выручи! Порычишь, да не укусишь. Лучше меня не упустишь. Так-то, девушка! Ну, давай! Аманкул взял. Говорят, свой не убьет, чужой не помилует. Какой-то новый бугор не хотел меня принимать, да Аманкул настоял. Бугра того фамилия вроде Данаев, собачья порода! Так что ты не бойся, я долг верну. А сейчас выручи, а?

«Шаромыгой стал». Ей хотелось плакать. У магазинов ей приходилось встречать таких типов, чьи лица приняли стойкий кирпичный цвет. Они были грязными и противными. Просили у прохожих по десять — двадцать копеек. Таких еще называют «ханыгами». Вот и Адиль превратился в «ханыгу». Нахлынувшие воспоминания будили жалость к нему. Не денег ей было жалко. Дать ему — так он пойдет и пропьет их. Дурак, кто пьяного жалеет.

Огонь не разгорелся. Уголь перестал и коптить. Ей хотелось запалить растопку, но сзади стоял Адиль.

— Жрать я хочу смертельно. Слышишь, Марзия? Поверь мне. Пожалей. Ну, дай мне хоть мелочи, ссссу… — Он проглотил ругательство, вызванное бешенством. Его мучил похмельный синдром — тяжелая психическая травма, купленная и выпрошенная.

— Садись, коли голоден. Я сейчас разожгу огонь в печи и что-нибудь приготовлю.

— Нет, Марзия, мне бы только денег. Не беспокойся обо мне.

— Денег у меня нет. Откуда им взяться? Я же одинокая женщина.

— Одинокая? Не такая уж ты одинокая. Что-то не верится. Люди говорят, что ты успела выскочить замуж за нового главного инженера.

— Нет, люди говорят неправду, — сказала Марзия, наблюдая за бывшим мужем. — Но он приходит ко мне. Не тебя же мне ждать.

Тот даже не поморщился. Ему было все равно.

— Поздравляю, ты умеешь устраиваться. А разве у подружки главного инженера денег не водится? Ну, дай же! В долг прошу. Оллаги! Я отдам! В день зарплаты…

Марзия потрясенно молчала. Стыд охватил ее. Она сказала неправду. Перед богом и перед людьми чиста она. Не в чем Адилю, хоть и бывшему, но мужу, упрекнуть Марзию. Почему же лицо от стыда и обиды горит? Своих слов она испугалась. Живой мертвец Адиль — вот он, стоит перед глазами. Услышал из какого-то поганого рта злую сплетню, что она вышла замуж, и это оставило его равнодушным. Деньги пришел просить!

Однако Адиль не был таким бесчувственным, как казалось Марзии. Когда он бесшумно вошел в дом и увидел согнувшуюся у печи жену, ее гибкий стан, то сердце его закричало от горя, от потери. И его грубое поведение было последней защитой отчаявшегося. Нет, чувство не совсем умерло, он это понял. Чуть тлело. Но ничего. Отчаяние с такой силой охватило его, высушило горло…

Нет, ничего ему не нужно, только бы денег, чтобы напиться, забыться. Какой она стала красавицей! Расцвела! Или она всегда была такой, только он не замечал и не ценил ее? Лицо нежное, горит, губы алые, горячие, темные, как вишни. О аллах! Неужели она была его женой, любила его, принадлежала ему? Изумленно смотрел Адиль на жену, и жажда все больше мучала его…

Судьба подарила ему такую девушку, она стала его женой, родила ему толстенького, упругого, как мячик, сына. Был у него авторитет, профессия, хорошая работа. Всего лишился Адиль. И нет человека несчастней его, потому что он сам творец своих несчастий. Он даже не может осознать этого — самая тяжелая пора для него похмелье, когда он ни о чем другом, кроме глотка вонючего портвейна, думать не в состоянии. После первого стакана, который выпивается жадно, залпом, до капли, в глазах его появляется живой блеск, они приобретают осмысленное выражение, опухоль спадает с лица, и он почти похож на нормального человека. И нет никого счастливее Адиля, когда у него есть целая бутылка вина, а в кармане денег еще на два-три пузыря. Никто в такие минуты не равен ему, на самом верху блаженства Адиль. А сейчас только Марзия может его поднять на прежнюю радостную и хмельную высоту, не у кого больше ему попросить денег…

— Я пойду, пожалуй. Дай мне, что можешь.

— Я тебе ничего не дам. И не должна.

— Ладно. В таком случае я поеду в Сунге и заберу у твоих стариков своего сына.

Марзия оцепенела. Она даже слов не нашла от страха. Такое ей и во сне не могло присниться. Не до последней капли, видно, испила она чашу свою.

Первым ее порывом было броситься на этого жалкого и страшного человека, избить его до крови кочергой и вытолкать на улицу. Но он тут же прошел. Стало ясно, что вред будет причинен ребенку. Сохрани его от всякого зла! Если он выкрадет Ермека и увезет так далеко, что о них больше не услышишь и никогда не увидишь, то какие ждут ее дни? Она решила не спорить с негодяем. Схватив со стола сумку, Марзия достала из нее кошелек и швырнула к дверям.

— Возьми и убирайся! О господи! Не видеть бы тебя больше!

— Ну вот, дело другое. Я же знал, что ты умная женщина, — издевательски засмеялся Адиль. Зубов у него не осталось. Черное отверстие рта прикрывали усы. Он выскреб из кошелька деньги и бросил его на стол. — Плохая примета кошелек с собой забирать. Пусть у тебя будет, еще пригодится. Прощай, любовь моя!

Скрипнула дверь, и Адиль пропал. Послышались его торопливые шаги. Вот он побежал. Спешит. Снег скрипит под его ногами.

Марзия без сил опустилась на табурет. Обвела взглядом комнату. Что-то в ней изменилось. Она чувствовала себя разбитой, как после тяжелой болезни. «Ох, не привиделось ли все это? И его я когда-то обнимала, любила… Сон это или явь?» Она вспомнила первую ночь с ним в своем доме, в их доме. Среди ночи Марзия проснулась от испуга. Адиль спал рядом.

«Ах, боже мой! На самом-то деле в палатке храпел вовсе не Аманкул, а он, Адиль!» Это открытие вызвало досаду и первое разочарование. Ей вдруг стало противно. Так бывает, когда холодная капля осеннего дождя попадет вдруг за воротник и покатится по спине.

* * *

Нариман не думал, что собрание будет долгим. Он был уверен, что его предложение сразу примут все члены техсовета. Но вышло так, что ему неожиданно воспротивился Аманкул и упорно стоял на своем.

— Массовый взрыв, о котором вы говорите, нам не подойдет, — сказал заместитель главного инженера.

— Аргументируйте свое возражение, — попросил Нариман, который вел собрание.

Конечно, он мог бы и не считаться с возражением Ахрапова. В подобных случаях главный инженер гложет принять самостоятельное решение и дать приказ. Выслушать мнение техсовета ему следует, но он может не согласиться с ним и принять свое решение. Такое право ему дано. Потому он и главный инженер.

— Пожалуйста, — не смутился Ахрапов. — Мы не знаем, к чему может привести взрыв, какие даст результаты. Раньше такого в практике не было. Зачем нам лишний и ненужный риск? Мы не мальчишки, и производство не экспериментальная лаборатория. Необходимости во взрыве я не вижу и вообще категорически против него. Вся ответственность целиком ложится на вас.

— Вы меня ответственностью не пугайте, — не выдержал Нариман. — Я от ответственности не бегу. Что касается необходимости и прямой выгоды, то я все изложил техсовету. Повторяю снова: в сложившихся условиях нас может выручить только массовый взрыв. Расчеты лежат перед вами. Еще раз продумаем. Карьер забит снегом, до руды добраться практически невозможно. Полмесяца мы простаиваем. А куда мы денем план? Годовой план — миллион тонн. Когда мы его выполним, если будем ждать, когда растает снег? До этого мы ежедневно производили в карьере взрывы. Каждый взрыв в среднем отнимает четыре часа. Это значит, что четыре часа в день люди и техника ничем не заняты. Сама жизнь подсказывает выход — произвести один массовый взрыв, который расчистит карьер и даст возможность избежать ежедневных четырехчасовых простоев. Я не вижу здесь ничего неразумного. Надо только еще и еще раз выверить расчеты.

— Четыре часа — это половина смены. Только один экскаватор, работая без простоя, даст за смену до трех тысяч кубометров руды. Значит, за четыре часа он сможет нагрузить полторы тысячи кубометров, — вслух произвел расчеты начальник участка Антонов. — Что тут неясного? Прямая выгода.

— Одна тысяча и пятьсот. Это на один экскаватор, а у нас их четыре. То есть четыре экскаватора недодают за смену в среднем шесть тысяч кубометров руды, — веско сказал Нариман.

— Гладко было на бумаге, — язвительно скривился Ахрапов, — да забыли про овраги.

— А по ним ходить нам, не так ли? — подхватил Антонов. — Почему вы не хотите вникнуть в суть дела? Заведомая враждебность вместо расчета. Так работать нельзя. Я полностью поддерживаю главного инженера.

Женя Антонов был молодым инженером, окончившим институт всего два года назад. Он разгорячился, его светлые легкие волосы разлетелись, лицо от волнения покраснело. Он поправил очки на большом, картошкой, носу и замолчал, сказав эти слова.

Ухватившись за край стола обеими руками, с места привстал Аманкул.

— Товарищ Антонов! Совсем молодой, а уже научился угождать начальству. Далеко пойдешь! Такие, как ты, умеют нравиться. Не о них ли рассказано, что когда начальник днем посмотрел на солнце и сказал: «До чего чудесная луна!», подхалим тут же сумел увидеть звезды: «Ваша правда! Вон и звездочки мерцают!» Выскакиваешь, не думая о деле, а думая о себе.

— Товарищ Ахрапов! Что вы говорите? — Женя побледнел от возмущения. — Кто дал вам право так унижать меня? Я поддерживаю Данаева потому, что его предложение своевременное, необходимое и грамотное, Оно подсказывает реальный выход из создавшегося положения. А вы ведете себя крайне странно. Судя по вашим словам, вы не соответствуете своей должности, в горном деле вы явно ничего не смыслите. Надо разобраться в конце концов, вы делаете это по своему вопиющему невежеству или же сознательно вредите. Одно из двух. Середины быть не может, Ахрапов!

Очки у Антонова чуть не упали. Он прижал их дужку к переносице, трясясь от возбуждения.

«До чего нервный парень! — подумал Нариман. — Так его ненадолго хватит, пропадет. Нервные клетки, говорят, не восстанавливаются. А мы не знаем об этом или забываем, ругаемся то и дело по поводу и без повода. Не бережемся и не бережем друг друга. А кто-нибудь из нас умрет, будем искренне его оплакивать, реки слез прольем. Скажем речь над могилой. За поминальным столом вспомним о достоинствах покойного. «Невосполнимая утрата… Достойно сожаления… Горе… Благородный был человек…» Знакомые слова. Семь дней отметим, взгрустнем, поговорим. Сорок дней отметим, помянем… Будто можно заменить человека словами».

— Товарищи! Здесь не место для взаимных упреков и нападок. Говорите о деле, не задевая личностей, — остановил Нариман открывшего было рот Ахрапова. — Мы собрались здесь не для брани. Что скажет главный маркшейдер? Прошу, Шамиль Шавхатович!

Пожилой человек с худым лицом долго молчал, опустив голову, так что было видно его темя, просвечивающее сквозь поредевшие волосы. Не поднимая головы, он наконец твердо сказал:

— Я присоединяюсь к предложению главного инженера.

— Я не допущу этой анархии, — спокойно сказал Аманкул. — Мы подчиненное предприятие. Пока комбинат не одобрит «идею» главного инженера, даже говорить о взрыве нечего. Вы подумали об этом?

Трудно было понять, чего хочет Ахрапов. Нариман внимательно посмотрел на него. Лет ему уже около пятидесяти, волосы поредели, лицо какое-то пыльное. Говорит уверенно, убедительно. Знает, что говорит. Если эта идея дойдет до комбината, она попадет не кому-нибудь, а Жарасу Хамзину. А Хамзин поддерживает Ахрапова.

— Нет, комбинат в такие дела не вмешивается, — твердо сказал Нариман. — Партия сейчас поддерживает инициативу на местах, и комбинат предоставил нам право самим решать подобные задачи. Мы все коммунисты. Евгений Антонов наш секретарь. Ладно, предположим, что мы отправили наше предложение на рассмотрение руководству комбината. Вопрос не будет решен за день-два. А нам каждый час дорог, не то что день. Следует приступать к делу, не теряя времени.

— Тогда давайте приказ, — холодно сказал Аманкул, но на губах его зазмеилась злорадная улыбка. — Не будем, как раньше, ставить на акте все подписи, время зря терять. Давайте личный приказ. А мы будем только исполнителями.

— Вы не хотите брать на себя свою долю ответственности? Хорошо, будет приказ главного инженера, — спокойно отозвался Нариман.

* * *

Выйдя из вагончика, Нариман затоптался на месте, не зная, куда идти. Скрипел под ногами снег. Дул холодный ветер. Только сейчас он почувствовал, как устал. Хотелось лечь и обо всем забыть. Он повернул к востоку и увидел, что вершина Дегереса светится. Нариман сначала не понял, откуда там взялся свет, но тут же вспомнил, что наступило полнолуние. Казалось, только вчера прорезался на небе тонкий серпик месяца, а сегодня уже полная луна. Вот и она, поднимается из-за горы.

Он засмотрелся, как краешек луны выполз из-за горы, увенчав ее светлой короной, которая становилась все больше и больше, пока луна не взошла на небосвод полностью. Нариман смотрел на полнолицую луну, и вдруг перед его глазами встала Марзия. Наваждение! Ему показалось, что Марзия стоит на вершине Дегереса в лунном луче и призывно машет ему рукой. Нариман потряс головой, рассмеялся, опустил уши треуха и, решившись, быстро зашагал к старому зимовью. К луне.

По дороге он старался забыть о неприятностях, о тяжелой, полной недоверия атмосфере собрания. Несимпатичный человек этот Ахрапов. Как с ним бороться? В коллективе случается всякое, редко царит в нем полное согласие, дружелюбие, готовность прийти на помощь, поддержать. Всегда находится такой Ахрапов и все портит. Если его не считать, коллектив хороший. Нариман ведь не требует безоговорочного подчинения, непререкаемой власти. Но он закипает, когда доброму делу ставят палки в колеса. Не для себя же старается. Впрочем, для себя тоже. Он такой же хозяин здесь, как и все работники рудника.

Луна медленно поднималась в небо, становилась все меньше, ярче. На лице ее отчетливо виднелись пятна. В детстве апа рассказывала, что чернеет там ведьма. Перед ней стоит большой мешок с мелким песком. Она сидит и считает песчинки. Когда она готова закончить свою работу, прилетает ласточка, перемешивает песок крылом, сбивает ведьму со счету и улетает прочь. А ведьма все надеется закончить счет — тогда на земле начнется светопреставление. Но старухе приходится начинать все заново, и жизнь на земле продолжается. Так ласточка спасает мир.

Нынешние дети таким сказкам уже не верят. Они знают, что на луне побывал человек и не увидал там никакой ведьмы. Нариману эти пятна напоминают далекий Сарбайский карьер. Он такой же круглый и светлый, а на дне его стоит экскаватор…

Слева от колодца заскрипел под ногами снег. Нариман всмотрелся и узнал Марзию. На ногах у нее валенки, голова в пуховой шали, полушубок на плечах — катится колобком. Полушубок великоват, не ее, должно быть. Неудобно ходить в таком. В зимовье нет водопровода, воду таскают из колодца. Нариман побежал навстречу Марзии, попытался забрать у нее тяжелые ведра, но она воспротивилась.

— Нет-нет, не беспокойтесь, я сама донесу. Лучше возьмите ключ у меня в кармане и отоприте-ка дверь.

Ночь, купаясь в снегу, становилась молочно-белой, как сон наяву. Близко-близко придвинулись глаза Марзии, стали огромными и глубокими, замерцали, как зимние звезды на небе. Прерывистое дыхание ее услышал Нариман, когда сунул руку за ключом. Бездонным казался карман. «Чья же шуба-то?» — кольнула его холодная мысль, ревнивая. И как Нариман ни старался, не мог от нее освободиться.

Марзия, оказывается, успела затопить печку. В доме было тепло. Она сняла полушубок и валенки, размотала платок и обрела свой облик прекрасной, как тюльпан, девушки. Но в больших ее глазах не было праздника. Грустными они были, хоть и скрывала это от гостя Марзия. Настроение подавленное, через силу улыбаются губы. Покой ее замутил вчера Адиль своим приходом. Снова грязью забросал родник ее жизни. Белая совесть, чистая радость в печаль обернулась. Не знал об этом Нариман.

Пока он осматривался, вскипел чай, на маленький столик была постлана чистая скатерть. Марзия пригласила гостя к столу.

Нариману не сиделось спокойно. Ему хотелось принять участие в хлопотах Марзии, чем-то помочь еще, но он не знал, как к ней подступиться. Он взялся за угол скатерти и сделал вид, что поправляет на ней складки. Марзия рассмеялась. Как прекрасна смеющаяся женщина! Она подобна весеннему утру. Конечно, если это не деланный и кокетливый, вульгарный и глупый, визгливый и хриплый смех. Он с удовольствием смотрел на нее и улыбался.

Но вдруг смутилась Марзия. Она еще раз окинула взглядом стол, потом сказала виновато:

— Ах, какая я недогадливая! Не знала, что вы сегодня придете, а то бы позаботилась заранее. Нет у меня ничего. И магазин, наверное, закрылся. Вы посидите немного один, я сбегаю к Тоне. Говорят, она после закрытия на дом кое-что берет для запоздавших. Может, и меня уважит. Я мигом сбегаю.

— Что? Нет-нет! И не думайте! С чего это вы решили, что мне без водки не обойтись, а? Хорошего же вы обо мне мнения! Наоборот, это мне должно быть стыдно, что пришел с пустыми руками. Угости меня хоть водой, но от сердца, и довольно мне будет. Честное слово, ничего мне больше не надо.

— Ого! Да вы, оказывается, красноречивый человек, а я вас за молчуна считала.

«И в самом деле, откуда такая прыть взялась?» — удивился сам себе Нариман.

Чай оказался очень кстати — оба промерзли до костей. Настроение заметно улучшилось у обоих. От общения они словно опьянели слегка, захотелось музыки и танцев. Марзия подошла к радиоле и поставила пластинку.

— Давайте потанцуем!

Нариман поднялся.

Волосы ее пахли цветами. Комната стала плавно таять. Стены стали прозрачными. По синему небу побежали разноцветные огни — красные, зеленые, голубые. Прижавшись друг к другу плечами, бежали они к золотистой полоске горизонта, где их ждало что-то очень радостное.

Нариман зарылся лицом в ее пахучие волосы, закрыл глаза. В душе пели удивительные птицы. Настроение — стремительный скакун. Только что он крошил копытами ледяное поле и вот уже скачет по цветущему лугу, оставив позади жемчужные шлейфы снежных смерчей.

В году живут двенадцать месяцев-братьев, недели есть и дни и ночи. Какие из них сохранит капризная память? Этот танец впишется в нее золотыми буквами. Девушка — любовь…

А думы Марзии далеко. Не с ним… То жаркое лето закружило ее и понесло. Под одиноким деревом копал Адиль шурф. Они выстраивают в рядок камни, камни, камни. Галонит, кахоферит, ферит… Небо высокое и белесое, словно выцветшее от солнца. Горы нависают черные. Пропасти внизу бездонные, из них по утрам туманы выползают. Джангал — заросли, джунгли. Треск фазаньих крыльев. Вот пролетел он, как сказочная золотая птица, будто огонь промелькнул. Кеклики кричат. Деревья. Тальник. Тропы каменистые и реки разговорчивые. Ночами низко спускаются звезды. Скачет белый верблюжонок с хрустальным колокольчиком. Он похож на светлую мечту, которая вот-вот дастся в руки и вдруг оказывается недостижимо далекой… Лужайка маленькая, вся в удивительных цветах. Ослепительно белый череп в изумрудной траве. Раскаленное жало кинжала. Молнии из глаз. Каракурт…

Хмель вылетел из головы Марзии. Она пришла в себя, и ее охватил испуг. Почему она в объятиях чужого мужчины? Марзия осторожно убрала с талии его ладонь. Ей показалось, что в окно смотрит Адиль. Она вырвалась из объятий Наримана, подбежала к окну, отдернула занавеску, чуть не сорвав ее, вгляделась в ночь. За окошком никого не было. Мгла.

Очнулся и Нариман. Красно-белый корабль, который разрезал изумрудные волны под синим небом, налетел на айсберг. Ледяная гора-то, оказывается, под водой, видна лишь ее сверкающая вершина. А он забыл обо всем рядом с этой прекрасной девушкой. Ему показалось, что нет на свете человека сильнее его. Марзия. Неужели это она была так ласкова и доверчива всего минуту назад?

Нариман вдохнул запах ее кожи, свежий и теплый, прижал губы к ее волосам и сказал глухим голосом:

— Завтра пойдем в поссовет. Я хочу, чтобы мы… Свадьбу… потом…

— Будет ли такой день, Нариман?! Ты же меня совсем не знаешь! У меня ведь ребенок есть! Ему уже больше года. Он на руках у моих стариков. Зачем тебе чужая кобыла с жеребенком?

Нариман взял ее за подбородок. Глаза были полны непролившимися слезами. Если опустит она голову, покатятся светлые горошины. Словно испугавшись этого, Нариман стал быстро целовать ее мокрые глаза, губами осушая слезы. Она вся подалась к нему. Истосковалась по ласке, по участию. Он погладил ее по голове, как маленькую.

— Дурочка моя! И это тебя терзало все время? Как зовут малыша?

— Ермек.

— Мы заберем Ермека к себе. Будем с ним гулять. К лету в Нартасе построят дома. Будет у нас отдельная квартира. Мы будем счастливы, поверь мне. Не знаю, почему, но я в этом уверен. Мы будем самыми счастливыми на земле.

Плечи Марзии затряслись от рыданий.

— Отец Ермека живым трупом стал. Запил. Вчера вечером заявился. Год не было его. Не нас искал он, за деньгами пришел. Я ему не хотела давать, так он пригрозил, что украдет Ермека и я его больше не увижу. Я умру, если это случится. Он на все способен. Не знаю, верить ему или нет. Как пьянице поверишь? Он говорит, что устроился к вам на работу.

— К нам? А как его зовут?

— Адиль.

— Что за Адиль? Не помню. Кажется, у нас нет человека с таким именем.

Нариман задумался. В последнее время он никого на работу не принимал. Впрочем… Неужели он?

На днях Нариман обедал в столовой. К нему подошел какой-то опустившийся тип. Мешки под глазами. Морда как померзшая картошка. Грязный до предела. Наримана затошнило от отвращения. Но он заметил, что если его отмыть и привести в норму, то он окажется вполне симпатичным парнем. Нос прямой, брови соколиные, усы шелковистые, глаза большие, только подбородок безвольный. Нариман хотел прогнать его, но сжалился и дал какую-то мелочь.

«Но… где же он может работать? Завтра же надо выяснить».

— Ты не бойся, Марзияш, мы Ермека никому не отдадим. Никто не сможет его забрать у нас. Я со страхом и радостью вспоминаю день первой нашей встречи в автобусе. Что было бы, если бы я уехал следующим рейсом? Ты помнишь?

— Конечно, помню. Я в тот день возвращалась из аула, оставив там Ермека.

Она подошла к радиоле, поставила какую-то пластинку и лукаво посмотрела на Наримана. Зазвучал мужской голос: «Представить страшно мне теперь, что я не ту открыл бы дверь, другой бы улицей прошел, тебя не встретил, не нашел…»

— Он это лучше тебя выразил, — рассмеялась она, и что-то сломалось в ее горле. Видно, тонкий ледок настывших слез.

Они молча дослушали песню. Нариман поднял голову и спросил неожиданно напряженным голосом:

— Подожди! Ты же тогда села в автобус напротив Сунге?

— Да, там мой аул.

— Значит, ты знаешь человека по имени Ахан? Сторож…

Марзия побледнела, отшатнулась от Наримана.

— Это… это отец мой! Откуда ты его знаешь?

Теперь Нариман шагнул к ней и заглянул в самые глаза.

— Что ты говоришь? Это же чудесно! Я же был в вашем доме. Ахан прекрасный человек, но он ни слова не говорил о тебе.

— А что ему рассказывать о своем позоре или о позоре дочери? Похвастаться ему тут нечем. Гордый он человек, молча страдает. Его совсем согнула моя беда. Думая обо мне, постарел бедный отец.

— Я видел у вас дома совсем ручного архара.

— А-а, значит, и его видел! — совсем по-детски обрадовалась Марзия. Ей стал дорог человек, который знал ее дом и помнил все. Но тут же грустными стали глаза. — Нет больше архара.

— То есть как?

— Перед последним бураном ездила я домой. Архара уже не застала. Он обычно выбегал навстречу, чуть завидит меня. Это я приучила его к сахару. Сладкое его и довело.

— Но что же все-таки случилось?

— На веранде стоял холодильник. «ЗИЛ-Москва». В ауле сейчас почти в каждом доме есть холодильник. Не знаю, какая была необходимость сахар прятать в холодильник, да только женге моя туда его положила. Кто-то из ребят открыл холодильник, достал оттуда сахар и угостил архара. Малыш убежал играть, а архар, который видел, где спрятано сладкое, решил еще полакомиться. Но как дверцу открыть? Вот и начал с разбегу рогами бить по холодильнику. Ну, и разнес его. Матери-то жалко стало дорогую и красивую вещь, схватила она палку и наказала архара. Тот убежал от побоев на окраину аула, а там сбежались собаки и давай его травить. Убежал он в горы, наверное. Куда же еще… Так и пропал. Отец на коне объехал все щели, все пади, но так и не нашел.

— Он вернется, ведь с самого рождения рос у вас, привык к людям и к дому. Не уйдет. Может, и вернулся уже, — принялся утешать Марзию Нариман. Но в душе вдруг родилось страшное подозрение: «А что, если это он был в тот раз? Совсем домашний, вышел навстречу к людям… Ах, черт! А я-то еще думал, как это Жарас таким метким и удачливым охотником сделался. Ах, как жаль! Не стоит рассказывать Марзии».

— Не знаю, — легко вздохнула Марзия и приникла к груди Наримана.

…Она постелила новую простыню и сменила наволочки на подушках. Видимо, для того, чтобы бежали прочь лешие, домовые, иблисы[19], грязь, сплетни, горе, она побрызгала кругом одеколоном.

Потянув руку к выключателю у самого порога, она оглянулась на Наримана.

— Спокойной ночи!

Щелкнула кнопка, свет погас. Нариман дрожал. Каждый шорох волновал его воображение. Она раздевается. Глаза скоро привыкли к темноте. Он увидел, что она неподвижно стоит посреди комнаты в одной легкой сорочке. Замерла, напряглась. Тяжелая тишина вливалась в окна.

— Иди ко мне, Марзияш, — прошептал Нариман. Молчание. Ни движения.

— Иди ко мне, любимая.

Легкое, как дыхание, движение. Нариман почувствовал горячие губы.

— Нариман, ты напрасно остался ночевать, — простонала она, отводя мягко, но настойчиво его руки, пытавшиеся обнять.

— Но почему? Почему?

— Если бы ты ушел, я бы тебя очень уважать стала, да, очень!

— Я же не мальчик, Марзия, и ты не девочка с бантиком в косичках…

— Не знаю… Я тебя не гоню, не подумай. Но все же не надо было оставаться. Я боюсь, что тебе все равно, на какой постели спать.

Нариман только сейчас понял свою ошибку. Не дал ему бог таланта лаской убеждать женщин, находить пути к их сердцам, делать торжественными, нежными и вкрадчивыми слова, от которых голова у бедных кружится. Отдаться для женщины значит многое. С этим связывает она надежду найти в мужчине крепкую опору. Для нее это не так легко, как для мужчины. Но было уже трудно встать, одеться и уйти, тихо закрыв за собой дверь. Чего она ждала? Нариман не знал, что делать. Он чувствовал, что цепенеет. Мягкие ладони гладили его волосы. Чуть замерцала надежда. Он провел рукой по ее щеке и почувствовал, что она мокрая от слез. Нариман молча, бережно вытер слезы, беззвучно катившиеся из ее глаз. Потом нашел ее глаза губами и приник к ним… Где-то бежал горный киик, умирая от жажды, и на пути его забил светлый родник, к которому он припал бархатными губами. Он забыл о страхе. Не думал о хищниках и о пуле охотника. Он пил и никак не мог напиться…