В тот же день после обеда началась буря. Волны колючего и стремительного снега заносили все живое. Скорость ветра достигала сорока — пятидесяти метров в секунду.

— Ну вот, началось светопреставление, — досадовали рудокопы, пытаясь продолжить работу.

Ни неба не осталось, ни земли, ни гор, ни степи. Все перепуталось — юг, север, восток, запад. Казалось, какая-то могучая сила подхватила Нартас и швырнула в бездонную точку космического пространства, на чужую, страшную планету, где нет твердой основы и синей атмосферы, только белые вихри и свист. Не похоже, что люди ходят по надежной земле. Они неуклюже летают, привыкая к космической невесомости, плавают, загребая руками, молчат и опадают, как осенние листья, не нужные дереву и не принятые похолодевшей землей. Буря оглушала.

Знаменитый белый буран, в котором всаднику не видно головы коня, а из кабины экскаватора не видать ковша, «БелАЗа», в кузов которого надо сбросить руду, словно растаял он в белой непроглядной круговерти.

— Хватит! Ничего не выйдет!

Нариман и Ток, поддерживая друг друга, шатаясь, как гуляки после долгого тоя, отыскали «БелАЗ», с трудом открыли дверку кабины и втиснулись в нее. Шофер оказался молодым парнем, примерно одних лет с Током.

— Ну, сверстник, как дела? Что, заревел белый атан, напугал верблюжий вожак мальчика, а? — пошутил он. Его звали Сашей.

Вместо ответа Ток спросил шофера:

— Ак атан, говоришь? И сколько будет бушевать этот белый верблюд?

— Ак атан, если только это он пришел, беснуется обычно шесть дней, да так, что ни конного, ни пешего не увидишь, — объяснил Саша.

— Чтоб у тебя во рту змея родила! — испугался Ток. — И ты думаешь, что жив останешься за эти шесть дней, чертова борода?

— Ты мою бороду не трогай! В таком адском холоде она только и греет.

Саша был потомком тех уральских казаков, которые когда-то осели на берегах горного озера Биликуль. Отец его был еще жив. Рыбачил на озере. Ток принялся подтрунивать над Сашей — все лучше, чем сидеть молча в невеселой круговерти пурги:

— Ах, борода ты, борода! И зачем только сел за баранку? В такую погоду нахлебался бы вкусной ухи, забрался на теплую печь и сопел бы на весь Биликуль. А тебя понесло к черту на рога.

Саша прищелкнул языком, покачал головой. Машина еле ползла в белой мгле.

— Упавший смеется над споткнувшимся. Ты-то сам хорош! Что тебе, сыну пастуха, в экскаваторе? Пас бы себе баранов, а в такой буран запер бы отару в загоне, выбрал бы овцу пожирнее, напился бы густой, горячей сурпы[15], лег на кошме под бочок к теплой женушке и засопел бы на всю степь. И что ты здесь нашел? Приедешь сейчас в свой студеный вагон, если еще доберемся благополучно, влезешь натощак в спальный мешок, обнимешь свои холодные, худые и синие колени и заплачешь, заглушая бурю.

— Не будет времени отлеживаться, — вступил в разговор Нариман, который молча сидел, привалившись к дверце кабины.

— Как это времени не будет? Работать же невозможно, а что еще делать? — Саша удивленно посмотрел на главного инженера и вспомнил поговорку: если дождь пройдет один раз, то деревья дождят дважды. Буран мрак нагоняет, а Нариман вдвойне мрачнее.

Ни о чем больше не стал спрашивать Саша, все внимание сосредоточил на дороге. Не видно ее, только чувствует Саша ее края, угадывает повороты. Мощные фары «БелАЗа» не могут пробить белую мглу, лишь слабый отсвет дают. Лучше бы черной была мгла. Сквозь нее световые ножи сильных фар пробились бы. А теперь кажется в снежной круговерти, что машина вовсе и не движется. Лишь бьет снег в переднее стекло, бьет с силой, словно дробью. Судя по ударам, они все-таки едут и едут на северо-запад. Ветер оттуда примчался, там его логово. Только по этому неверному ориентиру ведет машину сын казака с острова Биликуль, шофер Александр.

Даже самая темная ночь не действует на человека так угнетающе. Эта тьма другая. Белый, странный мир. Без ночи, без дня, без неба, без земли. Луна не пробьется, звезды не засияют. Оглушительная, воющая тишина.

Почему-то Нариману вспомнилась давно читанная японская легенда. Человек-праотец Изанаги и мать Небо Изанами породили дочь Солнце Аматерасу. Однажды Аматерасу, обидевшись за что-то на своего брата, спряталась в темной пещере. Мир погрузился во мрак. Взмолилось все живое на земле, но не вышла Аматерасу. Мгла густела над землей. Тогда кто-то находчивый поставил у входа в пещеру длинный шест, посадил на него петуха, а против входа поставил зеркало. Пробил час, петух закукарекал. Аматерасу проснулась, подумала, что наступил рассвет, и выглянула из своего убежища. Выглянула и увидела, что на нее смотрит ослепительно красивая девушка. Рассердилась Аматерасу: «Кто это осмелился равнять свою красоту с моей?» — и вышла из пещеры, даже не заметив, что нарушила свое затворничество. Свет ее разлился над землей, и все ожило под ее ласковыми лучами.

Когда мир погружается во мрак, только в человеческой душе не гаснет свет. Он привязывает ее к жизни, и пусть не видать небесного светила, лишь бы внутренний огонь не погас. Нежный свет, верный свет души человеческой.

В окна «БелАЗа» хлестала снегом буря, двадцатисемитонная машина ревела от напряжения, буксуя в снегу.

Лицо Саши стало угловато-резким. Глаза синими пулями впивались в белую мглу. Ворот черного тулупа расстегнулся. Изо рта валил густой пар. Рыжая борода стала мокрой. Он сдвинул шапку на затылок и обнажил влажный высокий лоб, на котором вздулись синие крупные жилы. В нем чувствовалось такое напряжение, что казалось, он сам, на своем горбу, тащит тяжеленную машину.

Ток затих. Он отогрелся, тепло и гудение убаюкали его, и он задремал, свесив голову на грудь.

А в голове Наримана кочуют горбатые мысли, подобные караванам в пустынях, бьются они, как этот буран, куда только не заводят. Прикрыв глаза, Нариман видит, как «БелАЗ» заблудился в белой мгле. Ехали они, ехали и глубокой ночью вынырнули вдруг на улицах города Карасай. Обрадовались путники и постучались в двери крайнего дома, объяснили свое положение, и их впустили в тепло. Нариман поднял глаза и увидел перед собой Тан-Шолпан.

— О господи! — простонала она. — Это же Нариман? Откуда ты? Ты же совсем замерз!

И она подносит к его оледеневшим щекам свои теплые и мягкие ладони и начинает отогревать его лицо, растирать уши и щеки. А он глаз оторвать от нее не может. Только непослушными губами прижимается к ее мягким ладоням и плывет куда-то вдаль, слушая свое сердце, готовое разорваться от любви и нежности. В ушах его бьется маленький колокольчик, и далеко-далеко еле слышно плачет скрипка. Но врывается в его голубой сон черный цвет. Жарас говорит зло:

— Эй, Данаев! Пошел вон! Мой дом не гостиница, особенно для тебя и твоих друзей! Айда, марш!

И выталкивает их на мороз. Захлопывается жестокая дверь. А Нариман вдруг остается совсем один. Где же друзья?..

Нариман помотал головой, прогоняя мечту с таким грустным концом, поежился, ощутив вдруг озноб во всем теле, зашевелился и неожиданно толкнул сладко дремавшего Тока. Тот широко раскрыл ничего не понимающие глаза.

— Эй! Куда мы заехали? — заорал он.

— К бабе твоей привез тебя, сонного. Она уж мясо сварила. Ждала, бедная, тебя, обормота, — разозлился Саша.

Нариман и сам не сразу очнулся от своих видений. Он словно только что понял, что Карасай далеко отсюда и машина идет не в сторону города, а к стылым вагонам. Страшную пустоту почувствовал он в душе. Пустоту и злость на себя. «Размечтался, глупец! Не ребенок же, в конце концов. Пора забыть о Тан-Шолпан! Призрак она. Обманчив ее образ, как отражение луны в черной воде. Захочешь взять, а вода заволнуется, исказит отражение, искривит его донельзя. Бред!»

Последнее слово прозвучало вслух. Товарищи удивленно переглянулись. Откуда-то донесся ровный звук работающего двигателя и отвлек их внимание от странного возгласа Наримана. «Тр-тр-тр-тр-тр», — словно кошка мурлычет у теплой печи. Но Саша посигналил, и идущий навстречу бульдозер, расчищавший дорогу, благополучно разъехался с «БелАЗом». Дальше машина пошла веселее, будто освободилась от узды. Помчалась по белой дороге, как могучий аргамак.

* * *

Начальник рудника Белов находился в отпуске, лечил в Трускавце больную печень. В Нартасе за начальника и за главного инженера оставался Нариман Данаев. Он собрал в вагоне, где помещалась контора, экстренное совещание. Кто бы подумал, поглядев на собравшихся, что находится на юге страны и перед ним не полярники, а горняки, — закутаны по уши, только глаза блестят.

— Создается штаб для борьбы со стихией, — отчетливо и строго сказал Нариман. — Начальник штаба Данаев. Кто против? Нет возражений? Помощники — главный энергетик Аскарбаев и начальник участка, секретарь парторганизации Евгений Антонов. Кто против?

Затем Нариман коротко объяснил положение дел и стоящие перед ними задачи:

— Товарищи! Буран оборвал линию электропередачи. Остановилась котельная. Горячей воды нет. Батареи парового отопления лопнули во всех шести домах. Дрова доставить не успели. С Карасаем связь прервана. Надо принимать решительные и срочные меры. Люди в комбинате, я думаю, знают о нашем крайне тяжелом положении. Возможно, на помощь нам уже высланы люди и техника. Но в таких суровых условиях они могут добираться до нас долго. Поэтому объявляем общую мобилизацию. Прежде всего необходимо починить электролинию. Аскарбаев, за это отвечаете вы. Выберите лучших людей. Срочно произвести ремонт батарей в домах. Это поручается Кузьменко. За порядок и организованность несет ответственность Антонов. Ни минуты промедления. За дело, товарищи!

— Можно мне сказать несколько слов, товарищ начальник? — поднял руку Аманкул Ахрапов. Может, оттого, что не снял он рукавицу, рука его показалась похожей на кривой бородавчатый корень. Непонятная улыбка змеилась по лицу. Чем он так доволен?

— Хорошо, говорите, только покороче, — сухо разрешил Нариман, вставая с места.

— Не только нас, грешных, затерянных в складках Каратау, но, помнится, даже челюскинцев во льдах Ледовитого океана сумели отыскать и спасти. Почему же комбинат не протянет нам руку помощи? Ведь он так близко находится, в соседнем Карасае. Они там небось чаи горячие распивают да нежатся в теплых постелях, в то время как мы…

— Довольно, — едва сдержался Нариман, словно горького перца стручок откусил.

Аманкул поднял руку, словно несправедливо обиженный человек, стал оглядываться, ища поддержки у присутствующих:

— Ого! Или я не правду говорю?

Товарищи пожали плечами и отвернулись. Только Антонов поправил очки на переносице и посмотрел Аманкулу прямо в глаза.

— Что же, прикажете сидеть сложа руки и ждать, пока выручит нас Карасай? — спросил он.

Под пристальным взглядом Антонова Аманкулу стало не по себе. Он растерянно замолчал. Антонов продолжал смотреть на Ахрапова, и в глазах его стыло безжалостное недоумение. Улыбка словно приклеилась к лицу Аманкула, но теперь в ней появилось что-то жалкое, просящее.

— Ладно уж, — сказал он наконец, по-извозчичьи хлопнув себя рукавицами по бокам. — Пусть мы, умники такие, задубеем под снегом. Глядишь, Оника с Хамзиным откопают наши тела вместе с фосфоритом. Польза будет и от нас. Все же удобрениями станем. Что тут такого?

Нариман онемел от удивления: «С чего это вдруг он Хамзина стал критиковать? При чем здесь Хамзин?»

Выступление Ахрапова оставило тягостное чувство.

* * *

Белая мгла стала наливаться чернотой. Близилась ночь. Следуя вдоль столбов, соединяющих поселок с энергопоездом, в путь вышли бульдозеры. За каждым бульдозером следовал «БелАЗ». Самих машин не видно, только красные огоньки стоп-сигналов, как волчьи голодные глаза, сверкают во тьме. Откуда-то доносятся резкие, похожие на вопль ужаса крики. То ли птица ночная кричит, заблудившись в буране, почуяв скорую смерть, то ли сама буря злорадствует и воет. Не узнать. Тело леденеет, словно дышит на нее пустоглазая гибель. Слышен скрежет бульдозерного ножа. Камней в горах много. Когда встречается особенно большой камень, передний бульдозер останавливается. Отступает, пятится, обходит камень.

Но вот впереди послышался крик. Машины стали. Оказалось, нашли первый столб, поваленный бурей. Нариман попытался открыть дверцу кабины, но она не поддавалась, казалось какая-то злонамеренная живая сила приперла дверь снаружи. Нариман приналег плечом и вывалился. «О-о-о-у-у-у! — завопил буран. — Не выходи, несчастный! Сиди тихо, а то погибнешь». Он набросился на Данаева, принялся запихивать комья снега за ворот тулупа, в каждую щель треуха, завязанного тесемками под подбородком, пробрался даже в рукава. Подталкивая в спину, погнал куда-то вперед. Идти лицом к ветру невозможно, дыхание забирает. Люди прячут лица в воротники, идут, повернувшись к ветру спиной, боком. Чтобы работать, поставили «БелАЗ» щитом от ветра, взяли в руки кайлы и ломы и принялись долбить мерзлую землю и камень там, где упал столб.

Обычно эту работу выполняла буровая машина. Но сейчас энергии нет, и техника стоит мертвой.

Нариман поднял лом и с силой ударил. Лом чуть не вывернул ему руки, попав в камень. Отскочил, вызвав боль в плечах. Второй раз Нариман ударил чуть наискось. Теперь дело пошло лучше. Брызнула ледяная крошка. Земля стала поддаваться. Один-два человека долбили бы тут землю до скончания века. Но здесь было много людей. Они рыхлили неподатливую почву, пробивались вглубь. Дело спорилось. Одно мешало — вихрился ветер и забрасывал ямы снегом.

Кто-то подергал Наримана за рукав. Он оглянулся. Перед ним стоял Емелька.

— Нариман Данаевич, немного… для сугрева. — И он сунул ему в руки темно-зеленую бутылку.

В другое время с Емельки шерсть бы клочьями полетела за такое предложение, но сейчас это было вызвано суровой необходимостью. Нариман молча взял бутылку, нашел пальцем горлышко, приложился, хлебнул. Горло обожгло. Тепло разлилось по жилам. Теперь можно было работать, но внезапное сомнение вдруг остановило Наримана: «Наломаемся до смерти, поставим столбы, а буран их снова повалит. Даже те, что устояли нынче, могут упасть. Кто поручится, что не случится такое?»

Нариман смутно помнил, что перед войной в ауле еще стояли юрты. Люди откочевывали на джайляу, жили на зеленых летовках у самых гор. Однажды поднялся страшный буран. Он сорвал с юрты ночной полог и умчал его куда-то. Мать заспешила, выбежала в бурю, вбила в землю кол и привязала пестрой волосяной веревкой юрту к этому колу. А внутри к опорному столбу прикрепила единственный мешок с мукой. Устояла юрта…

«Укрепить столбы тяжестью», — подумал Нариман. Люди зашевелились, стали двигаться быстрей. Казалось, сил прибавилось, они перестали прятаться от бури. А ветер усилился… Тогда, в трудные дни сорок третьего года, пришлось сжечь все деревянные части юрты, остов и опоры. Не было других дров.

— Апырай, дурная примета. Чем дом свой поджигать, лучше руки мои в том огне сжечь, — заплакала мама, но увидела голодные глаза Наримана, который молча смотрел на нее и щеки его были свекольными от мороза. Вытерла слезы апа и сказала, вздохнув: — Ничего, сынок. Зато мы не станем топить очаг шанграком[16].

Она сняла и отнесла в хлев верхний круг юрты и повесила его там до лучших дней. До сих пор хранит она тот шанграк, а юрты у нее по-прежнему нет. Без ууков[17], без остова, без шестов, без опорного столба… «Ничего, сынок! Главное — есть у нас свой шанграк», — послышались Нариману слова матери. Ах, плохой он сын! «Да, да, апа, будет у тебя юрта! Будем живы, и я заработаю тебе на юрту. В ней летом хорошо. Поставишь ее на лужайке, полной цветов, а вокруг будут бегать ягнята…»

* * *

Все столбы укрепили проволокой, привалили камнями, как когда-то мать укрепила юрту. Все поддержка. Тянут против ветра.

До самого рассвета люди глаз не сомкнули. Всю ночь не гасли фары бульдозеров и «БелАЗов». О том, что ночь все же кончилась, люди узнали по тому, что черная мгла медленно обратилась в белую. У Наримана кружилась голова, к горлу подступала тошнота. Ему ничего уже не хотелось. Он был готов упасть лицом в снег и забыть обо всем на свете. Он провел ладонями по лицу, но ничего не почувствовал, словно пальцы его гладили камень. Судя по всему, он обморозился. Нариман хотел потереть щеки снегом, но ветер вырвал снег и из его горсти. Ну и снег! Не ухватишь. Сухой, сыпучий, не липкий. Песок, а не снег.

«Я дошел до точки, а как же другие?» Страшным усилием воли он попытался взять себя в руки, но глаза слипались сами собой. Нариман не почувствовал даже, как добрался до огромного колеса «БелАЗа» с подветренной стороны, тут ноги его подогнулись, и он упал. На короткий миг пришло забытье, принесшее странные сны. Нариман купил у мастера в Байкадаме новехонькую шестикрылую юрту, погрузил ее в «БелАЗ» и отвез матери в аул. «БелАЗ» не стал объезжать Каратау через Аулие-Ату и Куюк, а двинул прямо через горы, срезая путь. Через пропасти и бездорожные скалы он перелетал, как птица, и крылья его шумели, поднимая могучий ветер. С двух бортов выросли крылья у машины.

Аульчан очень удивил «БелАЗ». Они хватались в изумлении за воротники и цокали языками. «Много видели мы разных машин, однако крылатого самосвала видеть до сих пор не приходилось». Старейшина аула аксакал Байжуман простирал к небу трясущиеся руки, радовался и гордился:

— О мир! Сын какого народа спустился в родной аул на крылатой машине, скажите мне? Наш сын! Наш Нариман!

Апа очень обрадовалась подарку. Весь аул сбежался ставить юрту. Мать вынесла старый шанграк, люди дружно взялись и закричали в лад:

— Поднимай! Поднимай!

Нариман проснулся. Товарищи, подхватив его под мышки, пытались посадить в теплую кабину «БелАЗа». Но Нариман чувствовал себя отдохнувшим, словно на самом деле побывал в родном ауле.

* * *

С рассветом буран несколько поутих. Немного прояснело, и стало возможным разглядеть силуэты машин и людей, полузанесенных снегом. Улеглись слепые вихри, умчались смерчи, и поползли по огромному снежному морю, извиваясь и свистя, белые змеи. Необозримые застывшие волны, снежные барханы.

Прошло совсем не много времени, люди не успели перевести дыхание, как змеи перестали ползти по земле, сбились в огромные стаи, взвились в небо, заплясали, запрыгали, обратились в смерчи и снова, смешав небо с землей, закрыли все кругом от глаз человеческих. Пропали из виду только что темневшие очертания машин и людей, словно буран раскрыл пасть и тотчас проглотил их всех. Началась бешеная свистопляска. И уже не белым казался мир, а пепельным.

К поставленным столбам подошли монтеры. Им предстояло соединить провода. Всякие попытки залезть на обледеневший столб кончались неудачей. Ветер срывал смельчаков. Току Сембину удалось добраться до вершины одного столба. Он поглубже вонзил кошки в дерево, обнял столб левой рукой, а правой принялся доставать плоскогубцы. Бешеный порыв ветра ударил его под мышки, сорвал руку со столба и отбросил Тока в сторону. Кошки удержали его, и Ток повис, раскинув руки. Его крик прорезал вой бурана. Он звучал страшнее крика раненой лошади. Нариман кинулся к столбу, вырвал у кого-то из рук кошки, быстро привязал их к ногам и полез к Сембину, который висел безвольно, потеряв сознание. Ветер задирал полы его полушубка, мотал его, пытаясь сбросить свою жертву на землю.

— Ток! Держись! — закричал Нариман и захлебнулся — ветер вогнал его крик обратно в глотку. «Бедный джигит, хоть бы не разбился!» — молил Нариман. Лезть на столб соединять проводку было вовсе не делом экскаваторщика. Но Ток не захотел остаться в стороне и настоял на своем.

За Нариманом лезет еще кто-то. Ветер отчаянно взвыл, стараясь сбросить и этих двух. Наконец Нариман добрался до вершины столба, пристегнулся к нему широким поясом, освободил руки и потянулся к Току. Второй сделал то же. С великими трудностями спустили они Тока на землю, бережно опустили товарища на снег, под колесо «БелАЗа». Лицо Тока было белым, почти неразличимым на снегу. Видно, не выдержали ноги тяжести, сломались кости где-то в щиколотках. Дай бог, чтобы оказался простой вывих!

* * *

Трое суток бушевала буря, а на четвертые внезапно кончилась. Взошло наконец огромное холодное и тем не менее желанное серебряное солнце. Небо синее осветили радостные девичьи глаза, и оно приняло их цвет. Все оказалось на месте. Горы лежат. Степь раскинулась. Застыли внезапные валы белого океана. На землю, укрытую сверкающим парчовым пологом, смотреть невозможно — глаза болят.

Бураны для Наримана не новость. В детстве он не раз видел знаменитые чакпакские бури. Их небольшой аул стоял как раз на пути главного ветра. Зимой аул часто заносило снегом. Кончался буран, а на месте аула лежала снежная равнина. Можно было подумать, что вымерли его жители — люди, собаки, кошки, коровы… Но начинал в одном месте шевелиться снег, обрушивался, и на свет божий появлялась человеческая фигура. С огромным удивлением осматривался вокруг, словно пришелец с Луны, а потом вдруг начинал кричать. Ликующий крик дробил белое безмолвие, разрезал притихшую пустыню: «Эге-ге-е-е-й! Ого-го-о-ой! Я жив! Жив!» В ответ ему резко каркала ворона. Она перелетала на верхушку дерева, похожего сейчас на куст, и хрипло плакала. Вдали замирала на белом снегу красная проголодавшаяся лисица. Она не сводила глаз с равнины, на которой стоял одинокий человек и сидела на ветке черная ворона, вполне пригодная для ее зубов. Голодная лиса оставляла на белом снегу строчки своей невеселой повести. Следы ее — книга для тех, кто умеет читать. Жалоба зверя на суровую зиму, на голодную зиму, на жизнь, полную опасностей.

Да, Нариману часто приходилось откапывать после буранов свой маленький, низкий глинобитный домик. Сначала он освобождал от снега трубу, дымоход. Над равниной прямо из снега начинали виться голубые дымки, дыхание жилья. Потом, когда дома очищались от снега, горы снега скапливались на задворках. Ребятишки поливали их водой и скатывались с них кто на чем был горазд…

Как забивает белый буран складки гор, так пытается он застудить человеческий разум, завалить снегом каждую мозговую извилину. Неподвижны окрестности, лениво течет человеческая мысль, и людям не хочется быстрых движений. Медленный мир, у которого в запасе вечность. Нариман с детства знает это. И знает, что сонному белому дурману нельзя поддаваться. Кончился буран, устроены на первый случай люди, и гложет его сердце забота: как очистить карьер от снега? Это тебе не глинобитная мазанка. Буран забил снегом открытый карьер. Экскаваторы засыпаны. Дороги занесло. Сколько времени уйдет, пока бульдозеры очистят рудник от снега, — страшно подумать. С комбинатом все еще связи нет. Приказ Оники давать сообщения каждый день в шесть часов утра невозможно выполнить. Да и что сообщать, если они стреножены на долгое время, если карьер не работает. Словно кони, чьи уздечки туго привязаны к луке седла. Далеко не уйдешь. И совершенно ясно, что план не будет выполнен. Спросят у Наримана:

— Почему вы не дали плана?

— Буран был, — скажет он.

Смешной ответ. Безответственный. Слабая защита. Надо искать какие-то новые пути, чтобы выполнить план и остаться в мире со своей совестью. Должен рудник дать миллион тонн руды? Должен. Значит, надо дать. Все равно эту работу не сделает за Наримана добрый дядя, который пожалеет нартасовцев. Есть начальство, есть технический совет, все есть. Но отвечать за рудник будет он, Нариман Данаев, главный инженер и временно исполняющий обязанности начальника рудника.

Нариман отправился к карьеру и долго стоял на его краю. Черные очки берегли его глаза от сверкающего снега. На острых и гладких утесах снег не задержался. Камни чернеют, как пороховая пыль на обожженном лице. Отсюда они кажутся сказочными существами, залегшими в снегу и не нашедшими сил подняться. Говорят, что в суровые зимы, в страшный джут, кони не могут добыть корм из-подо льда и погибают стоя, как изваяния.

Тишину вдруг нарушил далекий стрекот бульдозера. Дорогу отрывает из-под снега. Над столовой, наспех сколоченной из шифера, появился дымок. Буран расшвырял листы шифера, но их снова подняли. Столбы, только вчера установленные, пошагали друг за дружкой, связанные проводами, как караван в белой Сахаре.

За невысокими горами Каратау виднеются сверкающие поднебесные вершины Аспантау. Каратау и Аспантау. Хоть и выше горы Аспантау, но старшим его братом является Каратау. Он старше на две сотни миллионов лет. У старика Каратау нет, пожалуй, ущелья, где бы не нашлось полезных человеку камней. Аспантау еще не накопил таких богатств, его алмазные пики слишком юны, они богаты красотой…

В студенческие годы Нариман увлекался книгами о происхождении земли, морей и гор. Каждые двести миллионов лет на родной планете происходит всеобщий взрыв. Это происходит потому, что раз в двести миллионов лет планеты солнечной системы начинают движение по орбите Солнца. Проходя над самой магнитной точкой Галактики, они испытывают колоссальное притяжение, от которого поверхность их начинает трещать и раскалываться. На Земле в это время уходят под воду целые материки, океанское дно становится сушей, возникают горы и новые моря. В последний взрыв образовался Аспантау. Разница между братьями не так уж и велика — всего каких-то двести миллионов лет. Всеобщий взрыв.

— Взрыв! — сказал сам себе Нариман.

Это слово пробудило в нем искру какой-то не совсем еще ясной надежды. Нариман сбежал с горы. Он торопился вниз, повторяя про себя слово «взрыв», словно боялся его забыть. Мысль не давалась, но уже волновала, пробиваясь. Нариман ворвался в вагон-контору и долго не мог перевести дыхание.