Рассвет был хмурым. Падали редкие снежинки — белые искры зимы. Резко кричали вороны, радуясь холодам. Наступила самая настоящая зима. Она пришла подпоясанная синим мечом, во всем своем суровом великолепии. Пришла и заставила Нартас врасплох. Каратау только с одной стороны защищает его от ледяных ветров. С другой — голая степь, открытая студеным белым налетам. Стояла бы на севере еще одна гора, уподобились бы эти места раю. Но чего нет, того и на крылатом скакуне не достигнешь. Покорно подставил Нартас тонкую шею под алмазный меч зимы, цепенеет на ветру, не ждет защиты от Каратау.

Стужа, прорвавшаяся со стороны Терса, насквозь пронзила Наримана. Он посмотрел на свинцовое небо, поднял воротник полушубка, зарылся в него носом и пошел к газику, хмурый, как зимний рассвет.

В стороне стоит энергопоезд. Он будет снабжать светом весь Нартас. Единственная котельная должна обогревать жилье рабочих — вагончики. Котельная безжизненна, работа не налажена. В вагонах такой свирепый холод гуляет — дыхание леденеет. Наримана спасает спальный мешок. Залез в него — и спи при любом морозе, в вагоне и в открытой степи. Но вылезаешь из мешка — словно из рая в ад прыгаешь. А рабочие живут в десятке вагончиков, собранных в тупичке. Весь город — это вагонная улица и шесть домов, построенных строителями из Алма-Аты.

Нариман попытался завести машину, но вода в радиаторе застыла. Теперь, если не оттаять лед кипятком, с места не сдвинешься. А где взять его, этот кипяток?

Он в сердцах плюнул и двинулся к руднику пешком. Казалось, вместе с тяжелым рассветом вливались в него серые мысли. «И зачем только я уехал из Сарбая? Бросил отличную работу, испытанных друзей, теплую двухкомнатную квартиру, приехал в Каратау. Что я тут потерял и что нашел? Сегодня вода в газике застыла. Гаража нет. А что с «БелАЗами» будет? Если и они застынут, то чем их отогреешь?»

Снежинки плывут в воздухе, не торопятся падать на землю, словно раздумывают: «Люди еще не подготовились к зиме. Может, подождать еще немного, не падать пока, а?»

Горы совсем мрачные. Холмы издали похожи на набитые птичьи зобы. Или на перевернутые казаны, полные богатств. Хватит сил, бери! Чтобы выбрать их, выгрызли дыру в стенке казана пять экскаваторов. Образовался рудник, добрались люди до фосфоритных залежей и начали доставать руду.

Руда отправляется на комбинат. Если бы все было по желанию комбината, то Малые Каратау давно были бы срыты с лица земли и заводы, перерабатывающие руду, были бы засыпаны ею с верхом. Удобрения нужны сегодня. Не завтра, а именно сегодня.

Руда, добываемая на рудниках Чулак и Аксай, содержит лишь двадцать три процента фосфорита, остальное камень. Заводы такую руду не принимают. Им нужна руда с содержанием фосфорита не менее двадцати восьми процентов. В Нартасе же содержание фосфорита в руде достигает тридцати двух процентов. Если смешать руду Аксая и Чулака с рудой Нартаса, то получится как раз двадцать восемь. Поэтому и дали Нартасу такой напряженный план, а план — это уже закон. Здесь не оправдаешься погодными условиями и плохим жильем, когда спросят:

— Почему вы не выполнили план?

Нариман вздрогнул, когда за спиной раздался резкий голос. Оглянувшись, он увидел экскаваторщика Сембина по прозвищу Ток, что по-казахски значит «Сытый». Несмотря на прозвище, Сембин выглядел истощенным. Худой, сутулый парень. Черный полушубок лишь подчеркивает его худобу. Он чему-то смеялся, радостно, открыто. Смуглое лицо раскраснелось. Таких людей казахи называют «теплолицыми» — все его переживания написаны на лице. Нариман раздраженно подумал: «Чему радуется?» Хотел оборвать его, но сдержался.

Продолжая улыбаться, Ток протянул ему руку. Жилистая рука была у него, крепкая и сильная. Руку Наримана сжал так крепко, чуть пальцы не раздавил. Аж кости захрустели. Нариман поморщился и подул на кисть.

— Как дела, Ток?

— Какие могут быть дела в вагоне? Стены в инее. Хорошо, что шпал много. Ими и согреваемся. Не жалеем.

«А чего тогда разулыбался?» — хотел спросить Нариман. И Сембин, словно прочел его мысли, стер улыбку с лица.

— Что будем делать дальше, Нариман? Вы главный инженер, скажите: как из зимы выйдем? Не ногами ли вперед? Нам сказали, что надо ехать в Нартас. Мы приехали. Работаем. Почему же о нас никто не подумает? Мы же не просим места в раю, даже к порогу его не стремимся, а из вагонов надо нас переселить. Сами понимаете, жить и одному там нельзя. А ведь у нас семьи. Разве это правильно? Не хотят наши жены сюда ехать, начальник. Говорят: «Пока квартиры не будет, в Нартас не поедем». И возразить им нечего.

— Короче, ты сейчас холост?

— Ну…

— Я тоже холост…

Сквозь плотные тучи пробилось солнце и тут же скрылось, оставив на небе светлое пятно. Снежинки больше не плыли над землей, а неслись наискось со стороны открытого севера, быстро покрывая землю. За Нариманом и Током бежали их следы — отпечаток узорной подошвы ботинок главного инженера и круглая печать валенок экскаваторщика.

Ток учится заочно в Политехническом институте в Карасае. Он специалист высокой квалификации, очень грамотный. В этих условиях здравомыслящему человеку были необходимы валенки. Ток не слышал сводку погоды, но увидел своими глазами снег и подумал о том, что ему предстоит целый день сидеть в кабине экскаватора.

Семья Тока живет в городе Карасай, в хорошей, благоустроенной квартире. Жена работает учительницей в средней школе. Первенец учится в первом классе, двое младших ходят в детский сад. Раньше Ток работал экскаваторщиком на руднике Аксай, недалеко от города. Положение у него было хорошее, прочное. О нем неизменно отзывались с похвалой, часто писали в газетах. Портрет Тока висел на доске Почета. Рудник от города всего в сорока километрах. Между ними ходит постоянный специальный автобус. Приедешь с работы усталый, тут тебе готова ванна и горячий ужин. На колени лезут малыши. Жена войдет, открыв дверь, и осветит тебя глазами…

Просто и не верится, что все это было в жизни Тока. Словно мираж.

В иные тихие и прозрачные вечера в Нартасе возникает мираж. В зыбких желтых волнах плывет, качаясь, корабль. Это видится Келиншек-Тау — Гора невесты. Рассказывают, когда-то в давние времена была просватана красавица байская дочь. Не понравился ей выбор отца, но подчинилась суровому приказу бая прекраснейшая, решила принести себя в жертву недостойному. Однако пожелала она, чтобы богатый отец выполнил ее последнюю просьбу:

— Пусть приданое мое будет сплошь из золота, драгоценных камней, дорогих вещей.

Исполнил отец ее желание. На сорок верблюдов нагрузили приданое красавицы, все из золота и драгоценностей. Даже палочки, которыми проткнули ноздри верблюдов, были золотыми. Когда караван прошел полдороги, догнал его отец и спросил у дочери:

— Довольна ли ты, дочь моя?

Помрачнела красавица и сказала отцу:

— О нет, почтенный бай! Миска для собаки деревянная, а не из красного золота.

— О ненасытная! — вскричал огорченный отец. — Золото и серебро камни неживые. Так будь же камнями сыта навек. Обратись и сама в камень, и пусть караван твой каменным станет!

Такими словами проклял бай свою дочь. По его слову все обратилось в камень, и не досталась девушка немилому жениху…

Стоит Току посмотреть на Келиншек-Тау, как он начинает скучать по дому. А если дом вспомнится, то перед глазами встает Келиншек-Тау… Келиншек-Тау. Рядом с ним лежит Красное озеро — Кызылколь. А еще ближе, в неприметных зарослях боярышника, стоит мавзолей святого Баба Тутши Чашты Азиза, героя разных сказаний.

В начале прошедшей осени вызвал к себе Тока начальник рудника Аксай:

— Попрощаемся с тобой, брат. Нам нелегко терять хорошего работника, но дело требует. В Нартас поедешь. Это решение комбината.

— А меня не нашли нужным спросить? — вскинулся на начальника Ток. — Я мебель, да? Я пустое место, выходит? Или я грудной младенец? Все за меня решили, просватали и женили? Ну, дела!

Простодушный начальник Аксайского рудника до слез покраснел от слов Тока, чувствуя, что поступил не совсем правильно. Был у него такой недостаток: скажет, а потом подумает. Почесал он затылок и сказал Сембину:

— Ты коммунист, Ток. Тебе верят, знают, что ты все правильно поймешь, поэтому комбинат решил так, а не иначе. Никто не сомневался в твоем согласии. Но если не хочешь ехать туда, иди в комбинат и там все объясни. Нам же лучше. Я же говорю тебе, что ты нам самим нужен. Или я с ума сошел, по-твоему, что добровольно отдал лучшего экскаваторщика? Ну, иди в комбинат и реши все на месте.

Ток подумал-подумал, еще раз подумал и решил ехать в Нартас.

Вот он, этот Нартас…

* * *

Едва они успели спуститься в карьер, как снегопад усилился. Зубья экскаватора только-только добрались до руды, очистив карьер от земли и камня. Это походило на азартную охоту беркута за хитрой золотой лисой. Она, красная, все свои уловки применила, чтобы избежать когтей и клюва страшной птицы. Но беркут не оставил ее в покое. Мудрый, он угадал ее следующую хитрость, опередил, ринулся из поднебесья серой стрелой, скрутил ей шею могучими когтями и впился в красное молодое мясо острым клювом. Огромным беркутом казался экскаватор, добравшийся до добычи. Теперь бы ему только грызть и грызть руду, снимая горизонт за горизонтом.

Нариман неподвижно стоял на краю горизонта. Тяжелые мысли придавили его.

«БелАЗов» мало. Но даже и те, что есть, не все на ходу. Нет гаража. Машины стоят под открытым небом. Застывают, Отогревать их трудно, хоть плачь.

Вот сейчас экскаватор работает, крушит красный камень, рвет с треском руду, грызет и грызет породу без устали. Он готов грузить ее, но нигде не видно самосвалов.

Такой труд кажется бесполезным. И в самом деле не много толку. Даже если и пойдут «БелАЗы», то они свой груз доставят на станцию и свалят там, оттуда надо грузить в вагоны, на платформы, когда придет поезд. Сколько простоев! Сколько времени и сил уходит зря! Другое дело в Сарбае. Там электропоезд ходит до самого карьера, и шагающий экскаватор сам грузит прямо на платформы. Это Нариман придумал и устроил. Здесь предстоит начинать все сначала. Железную дорогу в карьер только заложили. О шагающих экскаваторах пока и слыхом не слыхать. А стрела у обычного «ЭКГ-4» слишком коротка…

Легкие снежинки превратились в крупку и стали больно сечь лицо.