Девяносто три дня. Всё, что у нас есть между пятым и шестым классом. Всего девяносто три дня. Но за это время очень многое может измениться, уж поверьте мне.

Всё может поменяться.

Вернее, все.

Вот, например, Арнольд Пассерини.

Когда я зашёл в класс на первый урок в учебном году, Арнольд уже сидел на своём привычном месте. Одной рукой он держал карандаш, а другой поглаживал свои усы.

Стоп, усы?!

Вернее сказать, это был пока лишь какой-то хилый рыжеватый пушок, но Арнольд явно им очень гордился и изо всех сил пытался привлечь наше внимание к этой новой детали своей внешности. Надо сказать, это отлично работало.

За эти девяносто два дня лета и первое сентября Арнольд Пассерини умудрился отрастить усы.

Я потрогал кожу под своим носом – ни единого волоска.

Или вот, Бекки Уильямс. Мы с детского сада называли её Веснушкой, потому что она вся была усыпана ими – у неё были веснушки на щеках, на ушах и даже на веках. А сегодня вдруг обнаружилось, что она от них каким-то волшебным образом избавилась. Я прищурился, чтобы убедиться, что меня не подводит зрение, но у неё и впрямь больше не было веснушек – ни одной. Как будто она просто взяла и выросла из них в один день.

Как это вообще? Я уставился на свою руку. На моём левом локте всю жизнь была кучка родинок. Но их было, как всегда, шесть – ровно столько же, сколько и всю мою жизнь. Но кожа Бекки теперь была белоснежной и чистой, без единого пятнышка, как посуда в дорогих ресторанах.

На пороге показался Митчелл Симонс. Он всегда был самым низким, но теперь, проходя через дверь, он лениво, как бы случайно, коснулся рукой верхушки дверного проёма. Как будто он с первого класса так делал.

А вон в первом ряду сидит Кейко Хаттори. Сколько помню её, она всегда говорила о том, как сильно хочет проколоть уши. И вот сегодня она сидит на первой парте, и золотые колечки поблёскивают в её ушах.

Справа от меня была Майли Вон. Её волосы всегда были пушистые и вьющиеся, однако сегодня она решила их выпрямить. Сара Уилсон слева от меня, наоборот, накрутила свои прямые и гладкие волосы.

Хулиан Родригес всегда был этаким круглолицым толстячком нашего класса, но от его прежнего вида не осталось и следа. Он стал худым, как щепка. Хулиан смотрел в окно, а я смотрел, как свободно висят рукава футболки на его тонких руках.

Все вокруг вытянулись, похудели, отрастили волосы в разных местах. Повзрослели, одним словом.

И это – всего за девяносто три дня.

Кажется, в классе был только один человек, которого не коснулись никакие изменения.

Это был я, Престон Синглтон.

В конце пятого класса перед каникулами мой рост был ровно сто пятьдесят сантиметров, а вес – сорок четыре килограмма. Мои волосы были прямые и чёрные, а глаза – маленькие и карие. Но прошло целых девяносто три дня, и я… всё ещё был ровно сто пятьдесят сантиметров, сорок четыре килограмма, мои волосы были всё такими же прямыми и чёрными, а глаза – такими же маленькими и карими.

Я окинул взглядом весь класс.

Да, я был единственным, кто не поменялся вообще.

* * *

Прозвенел звонок на урок. Тогда-то всё и началось. До этого дня я как-то не задумывался над такими вещами. Но тут всё как-то навалилось.

Мистер Грофф стоял посередине класса. Он, пожалуй, был самым старым и самым серым учителем в нашей школе: у него были седые волосы, серые глаза и серая, землистая кожа. Его движения напоминали движения робота-пылесоса: он так же, как и робот, медленно передвигался по помещению от одного угла к другому, то и дело натыкаясь и задевая разные предметы. Он внимательно рассмотрел нас сквозь толстые стёкла очков. Даже его голос как будто бы был серым. Мистер Грофф начал зачитывать нам правила безопасности в классе так же, как и тысячу раз до этого, совершенно без эмоций.

«Во время экспериментов всегда носить защитные очки».

«В случае случайного контакта с химикатами или попадания веществ на слизистые незамедлительно обильно промыть водой».

«В конце каждого занятия тщательно очистить своё рабочее место».

Я делал вид, что слушаю, но на самом деле я всё ещё продолжал пялиться на усы Арнольда, серёжки Кейко и новые причёски девочек. Я бы продолжил рассматривать одноклассников, но мистер Грофф сказал кое-что, что заставило меня прислушаться к его словам.

– А сейчас, – сказал он всё тем же серым и пыльным голосом, – я вам продемонстрирую, как правильно нагреть горелку Бунзена.

Мистер Грофф крутанул какую-то штуку, которую назвал «внешним клапаном», и нажал на газ.

Мы выдохнули всем классом.

Горелка вспыхнула, как мини-вулканчик, и засияла голубым пламенем.

И тут я заметил первую странность.

Кейко, сидящая на первой парте, всем телом откинулась назад, как будто пытаясь отодвинуться от огня как можно дальше. Я услышал, как звякнули её серёжки, не поспевая за её телом.

Арнольд перестал теребить свои усы и издал какой-то непонятный, утробный звук. Это был низкий, урчащий звук, как будто он сорвал свои голосовые связки, а потом присыпал их наждаком сверху.

Хулиан вытянул руку. Рукав его слишком свободной футболки свалился ему на плечо. Однако я не мог точно сказать, он тянется к огню или от него.

Я чувствовал, как одноклассники одеревенели.

Что за…

Все были загипнотизированы этим голубым огнём. И даже мистер Грофф, который уже, наверное, миллион раз проводил этот эксперимент, тоже пялился на огонь, не мигая.

Наконец, он снова повернул ту самую штуку, и голубой огонёк сжался и умер.

Странно как-то.

Кейко спокойно сидела на своём месте. Арнольд молчал, Хулиан опустил руку.

* * *

Но тут пришла очередь Майли. Она вдруг с такой силой вдавила свой карандаш в бумагу, что тот сломался. Её новая, гладкая причёска растрепалась. Она глухо застонала.

Затем встала и поплелась точить карандаш.

Эй, я в курсе, что «поплелась» – это странное слово. Но я правда не знаю, как это описать по-другому. Майли шла медленно и тяжело, каждый шаг явно давался ей с огромным трудом. К тому же она припадала на одну ногу.

Тут я заметил ещё кое-что. Волосы Майли не просто стали прямыми – в июне у неё была такая густая, пушистая грива, а сейчас волосы были тонкие, редкие и слабые. И да, цвет. Он тоже изменился. Не то чтобы они стали совсем серые – просто их оттенок стал более тусклым, как будто кто-то посыпал её голову толстым слоем пыли.

Арнольд снова начал трогать свою растительность на лице. Она стала такого же серовато-пыльного оттенка, что и волосы Майли. Пока мистер Грофф продолжал бубнить что-то про тесты и про технику безопасности, курсируя взад-вперёд по классу, выражение лица у Арнольда стало абсолютно пустым. Оно совсем ничего не выражало. Он последний раз пригладил свои усы, перед тем как его челюсть ни с того ни с сего отвисла вниз. Ещё секунда, и он уронил голову набок.

Я огляделся по сторонам. Вокруг много чего происходило.

Хулиан был сейчас не просто худым. Он был тощим. Я мог теперь разглядеть каждую косточку, торчащую из-под его кожи – его ключицы, скулы и подбородок. Его глаза глубоко запали в глазницы.

А кожа Бекки теперь стала не просто белой, а прямо полупрозрачной, как полурастаявший снег весной. Она выглядела как человек, который никогда в своей жизни не видел солнца.

Серёжки Кейко тоже были какие-то не такие. Слишком длинные и тяжёлые. Они так оттягивали мочки ушей, что казалось, ещё чуть-чуть, и они оторвутся, и свисали почти до плеч.

Повсюду виднелись запавшие глаза, поредевшие волосы, склонённые головы.

Я отвернулся.

Люди меняются. Просто за девяносто три дня все поменялись, вот мне и чудится всякое. Только и всего.

Я посмотрел на свою руку. Все мои шесть родинок были на месте.

И вообще, некоторые остались без изменений.

Мистер Грофф начал раздавать нам учебники на этот год:

– Если вдруг потеряете, – он монотонно передавал учебники один за одним, – то придётся заплатить семьдесят долларов.

Он ткнулся в парту Митчелла. Митчелл отпрянул, и я увидел, как что-то с глухим стуком выпало из его рта.

Я подался вперёд, пытаясь рассмотреть, что это было.

У него выпал зуб!

Я, конечно, не первый раз видел, как у кого-то выпадают зубы в школе, но это было года так три-четыре назад. Но чтобы в шестом классе? Митчелл был настолько высокий, что рукой мог до потолка достать, и при этом у него до сих пор были молочные зубы, серьёзно?!

Митчелл взял свой зуб, внимательно рассмотрел со всех сторон, очистил от пылинок, а потом взял и засунул его обратно в рот!

Фу-у-у-у-у.

Мистер Грофф то ли не заметил, то ли не хотел замечать и всё так же продолжал раздавать свои книжки. Митчелл елозил руками во рту, пытаясь прикрутить зуб обратно.

Новенький учебник лёг на мою парту.

Я рассеянно посмотрел на обложку. «Введение в естественные науки». Под названием была графическая картинка, изображающая мозг человека, и отдельные слова, разбросанные по всей странице: «префронтальная кора», «мозжечок», «ствол головного мозга».

Класс взвыл. Я подумал, что они тоже офигели оттого, что Майк обратно засунул свой зуб, но оказалось, что они все ныли из-за учебника.

Арнольд оставил в покое свои усы и поднёс учебник к лицу. Бекки начала пускать слюни – даже через ряд я мог увидеть, как капельки её слюны падали на обложку учебника. Сара что-то бормотала себе под нос. Мне пришлось прислушаться, чтобы разобрать, что она говорит.

– Мозги-и-и, – это было единственное слово, которое она безостановочно повторяла, – мозги-и-и.

* * *

С ними всеми было что-то не так. Эти слюни, кривые шеи, отвисшие челюсти – я этого сперва не заметил из-за исчезнувших веснушек и новых причёсок.

Но, что бы там ни происходило за эти девяносто три дня, оно затронуло всех. Даже мистера Гроффа.

Моё горло сжалось.

Я попытался убедить себя, что всё в порядке, что мне просто мерещится.

Ребята всего-навсего поменялись за те девяносто три дня, что я их не видел. Всё с ними в порядке, и с Кейко, и с Бекки, и с Митчеллом, и со всеми остальными.

Но перед моими глазами всё так же стояли торчащие кости Хулиана, шея Арнольда, вывернутая набок под неестественным углом, серый-пресерый мистер Грофф, полностью лишённый каких-либо красок. Холодок пробежался по моей спине.

Пока мистер Грофф что-то болтал о научном подходе, я крепко прижал руку к груди. Моё сердце отдавало бешеным стуком.

Когда до конца урока оставалась пара минут, мистер Грофф сказал своим бесцветным голосом, что настало время проверить, как мы усвоили сегодняшний материал:

– Что вы всегда должны носить во время экспериментов?

Никто не поднял руку. Повисла гнетущая тишина.

Взгляд мистера Гроффа остановился на мне.

– Защитные очки, – мой голос звучал тише обычного.

– Верно. Какой штраф за потерю учебника?

– Семьдесят долларов.

Теперь не только мистер Грофф, но и все мои одноклассники выглядели серыми, бесцветными и безжизненными.

– В классе мы должны использовать научный…

Мистер Грофф хотел, чтобы я закончил его предложение. Во всяком случае, смотрел он исключительно на меня. Никуда больше.

– Научный подход.

Мистер Грофф кивнул, но даже не улыбнулся:

– Верно. Мне бы твои мозги.

Прямо так и сказал. Мне бы твои мозги.

Как только он сказал это, весь класс – Майли с пыльными волосами, Кейко с отваливающимися ушами, Хулиан в своей болтающейся футболке и остальные – все они повернулись ко мне.

Их запавшие вглубь глаза сфокусировались на мне, шеи и головы приняли нормальное положение. Сара потянулась в мою сторону и слово в слово повторила, что сказал мистер Грофф:

– Мне бы твои мозги.

Арнольд облизнулся.

– Мозги-и-и, – простонали Бекки и Майли.

– Мозги-и-и, – Кейко начала тянуть ко мне руки.

Я прирос к своему месту.

Но тут зазвенел звонок и вырвал меня из этого оцепенения. Я вскочил и бросился к двери. Прорвался сквозь лес рук, тянущихся ко мне со всех сторон, и выскочил из класса.

Уже в середине коридора я на секунду остановился. Из класса доносились какие-то непонятные звуки и стоны.

Что-то страшное случилось с ними за эти девяносто три дня. Нашло их, выследило, настигло и навсегда изменило. Оно разделалось со всеми ними. С каждым.

Я снова побежал изо всех сил. Потому что теперь это нечто пришло за мной.

За единственным, кто не изменился.