«Надо бы расслабиться», – пробормотала Пейдж себе под нос.

Её выступление вот-вот должно было начаться.

Пейдж и остальные семнадцать учеников мисс Ботичелли сидели в первом ряду тёмной аудитории. Воротник тугого платья неприятно покалывал шею. Пейдж была самой старшей, а значит, выступать она будет первой.

Мисс Ботичелли зашла на сцену. Пейдж мысленно сосчитала до десяти.

– Спасибо всем, кто пришёл! – мисс Ботичелли широко раскинула руки в приветственном жесте.

Момент, к которому Пейдж так долго готовилась, сейчас настанет.

Зрители захлопали в предвкушении. Пейдж вгляделась в толпу, пытаясь найти родителей. Вот они, сидят в седьмом ряду.

Сердце Пейдж начало биться быстрее. В зале было больше двухсот человек.

– Перед тем как мы начнём, я бы хотела сказать… – продолжила свою речь мисс Ботичелли.

Пейдж начала постукивать пальцами по ляжкам, надеясь таким образом разогреть свои руки.

Мисс Ботичелли была в чёрном платье из какой-то тяжёлой ткани, её седые волосы были собраны в гладкий пучок, туго стянутый на затылке. Мисс Ботичелли, конечно, была старой и чуток странноватой, но учитель из неё вышел хороший. Когда они занимались, она всегда настукивала ритм указкой, чтобы Пейдж было легче соблюдать темп, и заставляла повторять части целого произведения снова и снова, пока Пейдж не доводила каждый такт до полного совершенства.

Мисс Ботичелли была очень… требовательной – во всяком случае, именно так описывали её родители Пейдж. Но это было именно то, в чём Пейдж нуждалась.

Если хочешь по-настоящему научиться играть на фортепиано, то без кого-то вроде мисс Ботичелли не обойтись. Обязательно нужен человек, который сможет заставить тебя довести до идеала любую вещь – даже одиннадцатую сонату си-бемоль мажор Бетховена. А это, между прочим, было самой сложной вещью из всего, с чем Пейдж когда-либо приходилось иметь дело.

Она даже не знала, сколько часов потратила на её изучение – двести, триста, четыреста… Она уже давно сбилась со счёта.

– Я бы хотела обратить ваше внимание на фортепиано, на котором мы будем играть сегодня, – мисс Пейдж указала на центр сцены.

Инструмент действительно выглядел необычно – Пейдж никогда раньше таких не видела. Во-первых, это фортепиано было серое, а не чёрное, хотя подавляющее большинство делают именно чёрного цвета. Во-вторых, бока и крышка были испещрены какими-то неровными, зубчатыми узорами. Оно было поцарапано, а ещё одна его сторона была заметно искривлена.

Да уж. Очень во вкусе мисс Ботичелли – дать ученикам на выступление какое-то старое, корявое пианино, на котором они даже не играли ни разу. Мисс Ботичелли верила, что такие штуки закаляют их «музыкальный характер».

Пейдж нервно сглотнула.

– Это фортепиано – особенное для меня, – мисс Ботичелли погладила шероховатую крышку, – ему уже больше ста лет. Оно принадлежало моему деду, – на этом моменте некоторые в зале удивлённо ахнули. – Даже когда дела у дедушки шли совсем плохо и у него не было денег на самое необходимое, он всё равно отказался продавать этот инструмент. Оно очень много значило для дедушки. А теперь настала моя очередь о нём заботиться.

Мисс Ботичелли ласково почесала пианино двумя пальцами, как будто гладила любимого щенка или котёнка.

«Если это пианино такое особенное, то почему я никогда не слышала о нём раньше?» – удивилась Пейдж.

Как будто отвечая на её вопрос, мисс Ботичелли сказала:

– Я даю волю этому пианино только по особым поводам, – она кивнула на учеников, сидящих в первом ряду. – А сегодня как раз такой день.

Зал снова захлопал.

«Даю волю?»

Вдруг мисс Ботичелли наклонилась и поцеловала пианино. Правда поцеловала! Пейдж ещё показалось, что она что-то ему прошептала.

– Ну и последнее, – сердце Пейдж вновь бешено заколотилось. – Я хочу поблагодарить своих учеников. Они усердно трудились, чтобы выступать сегодня перед вами. Спасибо им за тот пот, за ту кровь и те слёзы, что они отдали игре на фортепиано.

Пот, кровь и слёзы?

Ну, мисс Ботичелли всегда была немного… своеобразной.

Пейдж и правда иногда потела на выступлениях, но скорее из-за слепящего света прожекторов, чем от перенапряжения.

Но слёзы и кровь?

Пейдж никогда не плакала из-за пианино. Она по-настоящему любила это дело. Даже в самые тяжёлые моменты, когда мисс Ботичелли выжимала Пейдж до последней капли, требуя сделать всё, что было в её силах, Пейдж никогда не покидало ощущение, что она занимается своим любимым делом.

Что же касается крови, то это вообще было странно. Никогда не было никакой крови.

– Давайте приступать, – мисс Ботичелли завершила свою речь. – Пейдж Мейсон! – Мисс Ботичелли кивнула толпе на прощание и ушла со сцены, постукивая каблуками по деревянному настилу.

Пейдж поднялась, взяла двумя руками ноты и зашла на сцену. Прожекторы начали припекать лицо.

Она подвинула стул к пианино и разложила ноты.

Вблизи инструмент оказался ещё более покорёженным, чем виделось издалека. Тут и там были всякие щербинки и царапины, с клавиш облез весь лак с эмалью, и они были какого-то тусклого, грязно-жёлтого оттенка. М-да. Пейдж правда не понимала, как это способствует её «музыкальному характеру» – она ведь сотни часов потратила, занимаясь на другом фортепиано.

Сотни.

Пейдж приготовилась. Клавиши под пальцами оказались неожиданно тёплыми. Раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре – нужно настроиться на правильный темп.

Как только она начала играть, то тугой нервный клубок внутри её сразу начал разматываться. Дыхание успокоилось, а сердце перестало так по-сумасшедшему колотиться. Пейдж просто позволила своим расслабленным пальцам делать то, что давно получалось на автомате.

Ещё несколько строк были отыграны идеально. Пейдж взяла очередной аккорд, как вдруг почувствовала крошечный укол – как будто порезалась пальцем о край бумаги.

Она от неожиданности отдёрнула руку, и из-за этого пропустила парочку нот. Пейдж тут же вернула руку на место.

Она совершила ошибку.

Да, маленькую, да, незначительную, и даже не по своей вине, а потому, что ей что-то царапнуло руку.

Но это всё равно была ошибка.

«Всё в порядке. – Пейдж ещё сильнее сконцентрировалась на нотном листе. – Я уже вошла обратно в ритм».

Зрители, скорее всего, вообще не заметили, что что-то пошло не так.

Но через несколько тактов это случилось снова. На этот раз что-то кольнуло в большой палец левой руки.

Но сейчас у Пейдж получилось удержать руку на месте, и она продолжала играть сквозь боль и испуг.

На одной из желтоватых клавиш появилось пятнышко крови.

Что происходит?

Наверное, с фортепиано что-то не так. Иголка застряла? Булавка? Хотя нет, это, наверное, из-за того, что с деревянных клавиш облезло покрытие от старости, они потрескались, и Пейдж, должно быть, занозила себе о них пальцы.

На очередном аккорде Пейдж снова почувствовала неприятные ощущения в руках. Краем глаза Пейдж попыталась посмотреть, чем там занимается мисс Ботичелли – её чудаковатая преподавательница стояла, как ни в чём не бывало, на краю сцены и приветливо улыбалась залу.

Ну почему, почему мисс Ботичелли вздумалось выбрать именно этот инструмент сегодня?

Так, ладно. Пейдж всё же верила, что у неё получится справиться и она сможет доиграть Бетховена так, чтобы это звучало прилично.

Наконец наступила крошечная пауза, и у Пейдж появилась секунда, чтобы отвести взгляд от нот.

По всему её телу вскочили мурашки. Пейдж на мгновение забыла, как дышать.

Клавиши, они… Этого быть не может… Пейдж посмотрела снова и убедилась, что ей не показалось. Клавиши пульсировали. Сами по себе поднимались и опадали, как лёгкие какого-то уродливого, дикого зверя. А кончики клавиш были острые и зазубренные, как будто это были и не клавиши вовсе, а длинные кривые зубы.

Пауза затянулась гораздо дольше, чем было указано в нотах.

Пейдж захотелось бросить всё, закончить выступление прямо на этом моменте, встать, уйти и больше никогда не возвращаться.

Ну уж нет.

Не для того она убила сотни часов на занятия, чтобы сейчас просто так вот взять и уйти.

Плохая новость заключалась в том, что теперь уже все наверняка заметили, что эта пауза слишком долгая. Для этого необязательно было быть профессионалом. Не нужно было даже иметь музыкальный слух.

Пейдж была только на середине сонаты.

Стараясь не обращать внимания на то, что палец на левой руке всё ещё продолжал кровоточить, Пейдж вновь приступила к игре.

Она сделала небольшое легато, как вдруг сразу три пальца пронзило острой болью.

Но на этот раз Пейдж была к такому готова, а потому точно смогла разглядеть, что произошло.

Всё дело было в клавишах. Они буквально набросились на её пальцы.

Когда Пейдж потянулась к чёрным, бемольным клавишам, то белые просто накинулись на её руки со всех сторон, буквально окружив её пальцы, как большой хищный рот. Несколько новых капель крови брызнуло на пианино.

Пот, слёзы и кровь.

Так сказала мисс Ботичелли.

И тут Пейдж поняла, что та имела в виду.

Пейдж вспомнила, как мисс Ботичелли гладила фортепиано, как какое-то животное, и как сказала «дать волю» и «особый случай». Что, если «особый случай» – это его кормёжка? А питается оно по́том, слезами и кровью?

По́том, слезами и кровью учеников?

Пейдж передёрнуло, но она всё равно упрямо продолжала играть.

Пейдж просиживала часы, недели и годы на жёстком сиденье напротив пианино, годами изучала композиторов, их произведения и музыкальную теорию, годами приучала свои пальцы легко и изящно танцевать на этих восьмидесяти восьми чёрно-белых клавишах! Она так много работала всё это время – годы и годы, сотни и сотни часов напролёт!

Даже если Пейдж зальёт кровью всё вокруг, она всё равно закончит сонату.

Пейдж вновь вздрогнула от боли. Боль запульсировала на кончиках пальцев. Новая ошибка, на этот раз достаточно серьёзная.

Пейдж стиснула зубы и сделала вид, что ничего не произошло.

Но вскоре она допустила ещё одну большую ошибку, а через минуту – следующую.

Фортепиано никак не хотело от неё отставать.

Кажется, мелодия вот-вот рассыплется.

Маленькая слезинка скатилась с щеки Пейдж и смешалась с кровью на клавишах.

Мисс Ботичелли по-прежнему широко улыбалась, но теперь Пейдж думала, что это больше похоже на хищный оскал.

Пейдж со злостью посмотрела на свою учительницу. Как мисс Ботичелли могла так с ней поступить?

Что бы там ни было, Пейдж всё равно доиграет эту мелодию до конца.

Она ведь играет самого Бетховена, одиннадцатую сонату си-бемоль мажор, и двести человек в зале её внимательно слушают. Пейдж обязательно закончит, пусть даже неидеально и с кучей ошибок, но закончит.

Инструмент нещадно кусал пальцы. Пейдж пропускала ноты и брала неправильные аккорды.

Пальцы соскальзывали с окровавленных клавиш. В какой-то момент Пейдж целых два такта играла левой рукой в неверной тональности.

Ритм сбился. Мелодия окончательно разлетелась на куски.

Исполнение самого сложного произведения из всех, что Пейдж когда-либо учила, было с треском провалено.

Пейдж буквально кожей чувствовала жалость, волнами исходившую из зрительного зала.

«Бедняжка. Переволновалась, наверное».

«Боже, как неловко. Как же это плохо».

«Кажется, кому-то стоило побольше заниматься».

Перед финальной частью клавиши не просто куснули, но изо всех сил вцепились в пальцы, не желая их отпускать. Пейдж пришлось свободным кулаком треснуть по клавишам изо всей силы.

Освободившись, она вновь приступила к игре и доиграла последние ноты своими окровавленными пальцами. Последние звуки гулко задребезжали и растаяли в тёмном пространстве зала.

Пятна крови на клавишах высыхали на удивление быстро, пока не исчезли полностью.

Раздались жидкие, вежливые хлопки.

Мисс Ботичелли учила Пейдж, что в конце выступления обязательно нужно поклониться, но сегодня Пейдж не хотелось.

Она спрятала свои исцарапанные пальцы в кулаки и спустилась со сцены, стараясь не смотреть на родителей. Мисс Ботичелли сияла от счастья:

– Прекрасная работа! Отлично сыграно!

Но Пейдж от неё отвернулась.

Она вообще больше не хотела видеть мисс Ботичелли. Никогда.

Пейдж молча села вместе с остальными учениками.

Со лба катился пот, слёзы текли по лицу, а тёплая липкая кровь сворачивалась и застывала на кончиках её пальцев.